Карен Хокинс - Светские скандалы

Что ж, сумасшествие, во всяком случае, могло бы объяснить ее поведение.

— Комнаты отца здесь. — Энн направилась к лестнице.

Максимилиан взял ее за руку.

— Так, значит, дома никого нет? — уточнил он и повернул ее лицом к себе. — Не ошибаетесь?

Противостоять объятию не было ни сил, ни желания. Энн поднялась на цыпочки и уступила жаркому, требовательному поцелую, по сравнению с которым все предыдущие казались по-детски целомудренными. Однако едва наваждение отступило, реальность заявила о себе резким запахом пива, смешанным с крепким рыбным духом.

— Фу!

Максимилиан с улыбкой посмотрел сверху вниз.

— Как правило, мои поцелуи вызывают несколько иную реакцию.

— Надо срочно переодеться. Понятия не имею, как вы сами терпите.

— Привык, почти не замечаю.

Лорд Хэлферст хотел снова ее обнять, однако Энн отступила.

— Вот здесь есть свободная спальня. Сейчас поищу одежду.

Жаль, что в пустой комнате не растоплен камин. Впрочем, ее овцевод непременно что-нибудь придумает.

Энн на мгновение застыла и даже перестала рыться в шкафу в поисках подходящей чистой рубашки. Ее овцевод? Что за новости? С какой стати?!

— Ничего не поделаешь, должен же кто-то присмотреть за овцеводом в огромном чужом городе, — пробормотала она вслух, едва веря собственным словам. Дело в том, что, несмотря на весь свой йоркширский патриотизм — а может быть, благодаря закалке деревенской жизни, — Максимилиан Трент оказался самым умелым и уверенным в собственных силах джентльменом из всех, с кем Энн довелось познакомиться во время светских сезонов.

Она достала из шкафа рубашку, брюки, жилет, сюртук и даже шейный платок. Костюм, разумеется, трудно было назвать изысканным, но ничего не поделаешь — ситуация чрезвычайная. Вряд ли маркиз начнет привередничать.

— Вот, держите. — Энн громко оповестила о своем приближении и лишь, потом распахнула прикрытую дверь. Вряд ли, конечно, гость предстанет раздетым, но все же подстраховаться не мешает.

К огромному разочарованию, маркиз до сих пор даже не снял мокрое грязное пальто. Он сидел на корточках перед весело горящим камином и грел руки.

— Да снимите же это, наконец! — раздраженно приказала леди Бишоп и положила одежду на стул.

Гость выпрямился. Колено, видимо, болело: чтобы подняться, пришлось схватиться за край камина.

— Я пытался, — смущенно признался он. — Не смог расстегнуть пуговицы; пальцы замерзли и не слушаются.

Можно было бы заподозрить в словах хитрость или, по крайней мере, преувеличение, однако в этот момент маркиз потер руки и неподдельно вздрогнул.

— Вам действительно очень холодно, да?

— Если честно, то замерз до полусмерти, — признался он и снова вздрогнул. — Сам не понимал, пока едва не обжегся трутом и даже не заметил. — Несколько мгновений он смотрел на нее молча, а потом откашлялся и добавил: — Вот развел огонь, сейчас разгорится, и сразу станет теплее.

— Позвольте, помогу. — Энн подошла ближе. Во-первых, человек действительно нуждался в помощи, а во-вторых, очень хотелось прикоснуться. Не к одежде, а к его собственной гладкой, пусть пока и холодной коже.

— Не стоит беспокоиться, сейчас согреюсь и справлюсь.

— Стойте смирно! — решительно приказала она, развела в стороны его руки и подошла вплотную, чтобы расстегнуть пуговицы.

Объятие оказалось таким близким, что трудно было сохранить невозмутимость. И все-таки удалось распахнуть пальто и скинуть с плеч.

Следом на пол отправился сюртук. Энн чувствовала на себе воспаленный взгляд, однако не осмеливалась поднять глаза навстречу. Глаза предательски откроют правду; как же тогда притворяться, что она действует исключительно из жалости?

Едва очередь дошла до мелких тугих пуговиц на жилете, маркиз опустил руку и быстрым ловким движением расстегнул пряжку на меховой накидке Энн. Горностаевая пелерина плавно сползла с ее плеч. Энн замерла.

— Просто подумал, что вам жарко, — невинно оправдался он.

Можно было бы ехидно заметить, что пальцы уже приобрели утраченную подвижность, однако она сочла за благо промолчать. Распахнула жилет и провела ладонями по холодной мокрой рубашке. Ощутила рельефную, почти скульптурную мускулатуру и вспыхнула: вот теперь стало по-настоящему жарко.

Энн придвинулась ближе и сняла жилет с плеч; он скользнул по рукам и упал на пол. Пиво и устрицы никогда еще не пахли так восхитительно, так притягательно. Прильнув, она ясно ощутила откровенное мужское возбуждение. Опустила глаза и не смогла сдержать изумления.

— Боже милостивый!

Наконец-то нашлись силы посмотреть в лицо тому, кого она так старательно раздевала. Максимилиан вздохнул, словно внезапно ожившая статуя, и прильнул к губам в нетерпеливом жадном поцелуе.

— Энн… — прошептал он единственное слово, сжал тоненькую талию и властно привлек к себе.

Леди Бишоп прикрыла глаза и уступила чувствам. Поцелуй продолжался, углублялся, становился жарче и требовательнее. Подобно мечте, увлекал, манил куда-то. Понять, куда именно, пока не удавалось, и все же очень хотелось попасть в неведомую страну — вместе с тем, кто вел по незнакомой дороге.

Крючки на спине платья расстегнулись мгновенно, словно сами собой. Жаркая волна захлестнула и безжалостно заглушила остатки здравого смысла, который упрямо пытался напомнить о необходимости спасаться бегством, пока слушаются ноги.

Ноги, однако, начинали подводить и уже отказывались держать. Ощущение близости дарило телу странную, граничащую с опустошением легкость.

Издав странный, напоминающий звериное рычание звук, Максимилиан сорвал с себя шейный платок, крепче обнял любимую, и в следующий миг оба оказались на ковре, среди разбросанной одежды.

Он ласкал страстно и жадно, даря наслаждение и в то же время заставляя стонами умолять о продолжении. Сорвал с себя мокрую рубашку, отбросил в сторону и прильнул мускулистым телом к Энн. Постепенно поднимая ее сорочку, он стал покрывать поцелуями каждый дюйм, каждый уголок прекрасного, манящего, но пока еще неведомого тела.

Пытаясь помочь, желая оказаться ближе, Энн приподняла бедра и позволила его ладони скользнуть между ног.

— Максимилиан, — позвала она, и сама удивилась прозвучавшей в голосе мольбе. Да, он делал то, что казалось жизненно необходимым, мучительно важным. Промедление могло довести до безумия.

Тонкий батист сорочки обнажил талию, грудь. Теплые губы согревали, ласкали, дразнили и терзали. Язык щекотал нежные соски, успевая встревожить каждый. Слова потеряли смысл и значение. Дрожащими пальцами Энн вцепилась в густые темные волосы в твердом намерении не отпускать никогда, никогда в жизни.