Сьюзен Нэпьер - Безжалостная ложь

– Морган, мне нужно…

– Сука! – Он встал и обогнул стол. – Садистка! Стяжательница! Злобная сука!

Клодии, оглушенной его яростной и преждевременной реакцией, побледневшей, оставалось только неподвижно стоять под его бешеным натиском.

– Бледней, бледней, паршивая… – и сказал слово, от которого она вспыхнула и опять побледнела, а он продолжал с испепеляющим презрением:

– Ты больна! Тебя нужно изолировать! Ты позволила мне поверить, будто я виноват в смерти ребенка!

Сознание Клодии отключилось, все ее выисканные оправдания рухнули, когда она поняла, что он уже знает то, что она так мучительно боялась ему поведать. Она подвела его еще раз.

– Какого черта ты добивалась? – слова летели из его побелевших губ будто ножи. – Хотела отомстить? За что? Из оскорбленного самолюбия? Но ты призналась, что Марк тебе не нужен, так что не говори, будто я лишил тебя того, что ты жаждала всем сердцем. Ты меня и человеком-то не считала, не так ли? Я для тебя был всего-навсего кобылой для порки. Ты мной воспользовалась, сука поганая, дабы увильнуть от ответственности, и до сих пор думаешь мной пользоваться!

Он высился над нею, яростно, беспощадно хлестал ее – до того яростно, что его вчерашний гнев по сравнению с этим казался просто легким недовольством.

– И Боже мой – что же насчет нового ребенка, того, что ты якобы желала родить от меня? – неумолимо продолжал он. – Или он был намечен как новая пешка в твоей гнусной игре «пусть Морган страдает»? Или, может быть, ребенка вообще не должно было быть? Или ты хотела внушить мне сознание вины, помучить меня тем, чего, как ты знала, у меня вообще не будет?

Ну, так ты сгниешь по крупицам прежде, чем я снова приму участие в твоих патологических фантазиях. Слышишь, Клодия? Сгниешь по крупицам!

И с этим швырнул папку ей в лицо и отошел, яростно отпихнув с дороги стул. Папка упала на пол, листы разлетелись, и она пригнулась поднять ее, совершенно автоматически. Когда она поняла, что поднимает, пальцы ее судорожно застыли.

– Это моя история болезни… Она это шепнула, но он расслышал. И повернулся на каблуке, явно сдерживаясь.

– Как ты ее достал? – отупело спросила она. Ей и в голову не могло прийти, что он обо всем узнает именно так, из холодных, клинических подробностей. – Я думала, врачи такую информацию не разглашают…

– Да, еще один забавный выверт в истории твоей мести, – прорычал он, прижимая кулаки к бокам, как бы противясь искушению пустить их в ход. – Будешь смеяться. Я нажал кое-какие кнопки. Думал, мне полезно будет узнать, с какими проблемами ты можешь столкнуться при рождении моего ребенка. Не хотел тебя мучить, если бы выяснилось, что доносить ребенка ты не можешь…

Господи, он и вправду любил ее…

– Но я тебе сказала…

– Ты мне много что сказала, Клодия. – Он прервал ее слова гневным взмахом руки, намеренно сшибив со стола письменный прибор. Подобно опрокинутому стулу, это как бы символизировало разгром, учиненный ее ложью. – И ничто даже дерьма не стоит…

– Морган, да поэтому я и пришла. Хотела тебе сказать…

– В самом деле? – саркастически ухмыльнулся он. – Какая доброта с твоей стороны! Что же ты хотела сказать? «А попробуй-ка, Морган, догадаться, знаешь о чем? Ты ведь не убийца. Я все это время тебя манежила: приятно было посмотреть, как ты корчишься!»

От слова «убийца» сердце ее сжалось в тугой комок.

– Морган, прошу тебя, выслушай…

– Что? Новое вранье? Новые выгодные тебе полуправды? – взорвался он. Глаза его пылали синим пламенем, лицо исказилось от омерзения. – Тяжело было, но я мог понять, когда ты врала насчет отца твоего ребенка. Но это? Это? – На какой-то ужасный миг показалось, будто его сейчас вырвет, вырвет, но он сдержался и отрубил:

– Не хочу слушать, Клодия. Ничего не хочу слушать. Убирайся вон! Вон из моей конторы. Вон из моего дома. Вон из моей жизни…

– Морган, я люблю тебя… – в отчаянии заговорила она, а он выругался, гаже прежнего, вымарав ее свирепым отвращением.

– Убирайся вон, Клодия, пока не поздно. Иначе я не отвечаю за свои поступки. Я вполне мог бы тебя убить за то, что ты мне сделала!..

Ее трясло как в лихорадке. Понимая, что теперь уже поздно и всегда было для них поздно, Клодия повернулась и стала нашаривать дверную ручку.

– И вот что, Клодия: ты прекращаешь наши отношения с пустыми руками. Понятно? Ты не возьмешь ничего! – И оскорбительно бросил ей вслед:

– А если возьмешь, подам на тебя в суд за мошенничество, а там с тебя безжалостно сорвут маску честной женщины. Поэтому, когда будешь уходить, оставь ключи от «корвета» на столе. Спариваться с тобой было приятно, да недолго это было – ты и на запасную шину заработать не успела, не то что на весь автомобиль!

Клодия напряглась, и последнее, непростительное оскорбление вынудило ее бросить на него через плечо взгляд, пылавший гневом, не меньшим, чем у него. Этот автомобиль символизировал их счастье. Она ему не позволит отнять у нее даже воспоминания!

– Иди к черту, Морган Стоун!

Отчаянная езда по Приморскому шоссе выпала у нее из памяти, до дому она добралась фантастически быстро и вывалилась из машины на колени, причем обожгла руку, дотронувшись до горячей шины. Она все еще тряслась как лист, когда, шатаясь, вошла в дом и автоматически взяла трубку резко, раздражающе звонившего телефона.

– А-алло?..

Ее хриплое приветствие было встречено мертвенным молчанием, а затем – гортанным рыком:

– Повезло тебе, что в живых осталась, – до того дико отсюда дернула!

– По-твоему, это – жизнь? – спросила она с истерическим всхлипом – жалкая пародия на черный юмор – и положила трубку.

Телефон она взяла наверх к себе, но Морган больше не звонил.

Не звонил он также всю ночь и следующие двое суток. В свой собственный дом он и на порог не ступил, а Клодия не выходила за порог.

Она позвонила в отель, сказала, что у нее летняя инфлюэнца в тяжелой форме, и без малейшего зазрения совести переложила всю работу на преемника, прибывшего из главной конторы для двухнедельной акклиматизации.

Вернулся домой Марк. Он изводил ее заботой и донимал тревожными вопросами, но она с ним разговаривать не стала, не в силах объяснить эмоциональную прострацию, которая охватывала и в то же время охраняла ее. Клодия могла только сидеть и ждать, как раненый зверек в капкане, боясь двинуться, боясь обратить на себя внимание…

На третье утро, перед тем как нехотя отправиться в контору, Марк наконец-то сделался настойчивее:

– Что вы собираетесь делать, Клодия? Отец окопался в отеле и при одном упоминании вашего имени рвет и мечет. Вы сидите здесь – краше в гроб кладут. Если… ну, если придется уехать, куда вы направитесь?