Джерри Уандер - Восхождение звезды

«Прости, я провалился сам и погубил фильм. Ужасно! Впервые в жизни я увидел себя со стороны и понял: Анджей Молик кончился», — сказал он. Я возразил: «Подожди», но Анджей не слушал и сам вынес безжалостный приговор себе: «Уходить надо вовремя — кино не для меня… Возможно, и театр тоже. Где, когда я растерял отпущенный Богом талант — не знаю…»

Мы долго говорили. Я советовал Молику вернуться на сцену, где он по-прежнему король, однако Анджей уже сомневался и в этом. Он попросил меня об одном: сделать так, чтобы его позор не стал достоянием прессы. Я обещал. Мой продюсер чуть не убил меня, когда узнал о моем решении вообще прекратить съемки фильма! Вот тогда-то и появилось на свет официальное заявление, сформулированное так: «Продюссерская фирма совместно с режиссером-постановщиком считает нецелесообразным продолжать работу над картиной»… И никаких подробностей, никаких упреков в адрес Молика! Я принял удар на себя. Искать ему замену и снимать фильм заново было невозможно — слишком много средств потрачено… Из Голливуда мы с Анджеем улетали почти одновременно. Я домой в Нью-Йорк, он в Париж. Остальное ты знаешь…

Потрясенная Барбара долго молчала.

— А ты говорил Анджею, что отказ от актерской карьеры еще не означает конец света?

— Много раз, — печально улыбнулся Айк, — но он пропускал мои слова мимо ушей. Молик серьезно относился как к своей профессии, так и к себе самому, даже чересчур. Он оказался личностью по-настоящему глубокой, поэтому и впал в депрессию. С пустыми людьми такое не происходит. Я надеялся, время его излечит, но…

— Я ничего этого не знала.

— Анджей хотел оставаться в твоих глазах на высоте. Ты не раз спрашивала меня, что случилось между мной и твоим отцом. Однажды даже сказала, что твоя мать относилась к мужу, как к Богу. Кажется, ты сама долгое время испытывала похожие чувства… Я не считал себя вправе развенчивать иллюзии, поэтому и молчал.

Однажды Анджей упомянул в разговоре, что дочь — единственный человек на свете, который его по-настоящему интересует.

— Нет, — покачала Барбара головой. — К сожалению, единственный человек, который когда-либо интересовал моего отца, — это он сам.

Шарон в раздумье посмотрел на нее.

— Ты так думаешь?

— Теперь да… Например, причиной его страстного желания, чтобы я появилась в Голливуде, была потребность хотя бы таким образом взять реванш. — Барбара сухо улыбнулась. — Если бы Анджей мог прочитать сегодняшние газеты, то получил бы полное удовлетворение. Особенно отцу понравилась бы фраза, где упоминается, что я дочь известного актера Молика. Подспудно речь всегда шла о его славе, а вовсе не о чем-нибудь другом…

— Боюсь, ты права, — произнес Шарон.

— Когда я была маленькой, Анджей поднимал вокруг меня много шума, — продолжала Барбара. — Мы часто вместе фотографировались. Однако был период, когда он буквально избегал меня. — У нее сжалось горло. Но Барбара слишком долго ни с кем не говорила об отце, скрывая правду от других и от себя самой. Ей необходимо было выговориться. — В то время мне исполнилось лет двенадцать, я ужасно любила сладости и, конечно, располнела.

— Ты была толстушкой? Невероятно! — добродушно улыбнулся Айк.

— Мало того, носила скобки на зубах. Я не очень хорошо выглядела, впрочем, и не очень плохо — обычный ребенок, который проходит период взросления. Но Анджей… — У Барбары снова сжало горло, и она не сразу смогла продолжить. — Отец потерял ко мне всякий интерес. Забыл, когда у меня день рождения, не присылал подарки или хотя бы поздравительные открытки. Я ужасно страдала, все спрашивала мать, что случилось? А она выдумывала, будто отец просто очень занят. — Барбара закусила губу. — Но я-то знала, что все происходит по другой причине. Его Барби перестала быть хорошенькой. Я прочла это в его глазах.

Айк поставил чашку на столик.

— Иди сюда, — тихо и нежно позвал он.

— Что?

Айк протянул руки.

— Иди сюда, малышка…

Через мгновение Айк обнял ее, прижал к себе.

— Я никогда, никому не жаловалась. — Голос Барбары задрожал. — Меня больно ранила его жестокость. — Барбара не выдержала и расплакалась, уткнувшись Айку в плечо. Как будто шлюзы открылись в душе, смывая потоком слез обиды и горечи, копившиеся годами.

— Ну, ну, успокойся! — утешал Шарон, гладя ее по голове и утирая мокрые щеки.

— Когда я похудела, и мне сняли скобки, Анджей появился в Кракове снова. Он купил мне прекрасный бархатный плащ с капюшоном, отороченным мехом. В тот момент я, девчонка, еще не понимала, что он хотел загладить свою вину, откупиться…

— Барби, не думаю, будто Анджей действительно являлся таким жестоким, просто он не задумывался о чувствах людей, которым невольно причинял боль.

— Нет. Он был эгоистом. И только мама не хотела это замечать. Ей, как оказалось, вообще не стоило доверять в вопросах, касающихся Анджея. Это называется любовью, — горько улыбнувшись, сказала Барбара. — Как сумасшедшая, она всегда твердила, какой чудесный у меня отец — а он действительно был по-своему обаятельным человеком. И мне кажется, в глубине души я все еще люблю его, независимо от того, что постепенно отрезвела в своих оценках. Он обладал поразительным даром — завораживать, подчинять себе. Сейчас это назвали бы сильным биополем.

— Знаешь, — вдруг встрепенулся Айк. — Ты, пожалуй, унаследовала нечто похожее…

— Не надо шутить, — бурно возразила Барбара.

— А я и не шучу, — вымученно улыбнулся Шарон. — Просто констатирую факт.

— Знаешь, я ведь не очень-то стремилась в актрисы. А Анджей так буквально бредил идеей создать театральную династию. Вероятно, это тешило его самолюбие. Отец всегда поощрял мое участие в школьных спектаклях, а позже — учебу в Парижской консерватории, где я занималась на отделении театрального мастерства. — Барбара вздохнула. — Мою мать такой вариант устраивал.

— Почему?

— Любовь, наверное, тоже эгоистическое чувство. Выбери я себе другую профессию, у меня исчезли бы контакты с отцом, а значит, и мать перестала бы с ним видеться вообще. — Барбара нахмурилась. — Несмотря на то что мне нравится играть на сцене, а благодаря тебе я прорвалась в кино, поверь, Барбара Молик все равно немного чувствует себя не в своей тарелке. Вернее так: роли забирают меня, вычерпывают до дна, опустошают. Меня пугает, что мое личное Я перестает существовать, выхолащивается. Не могу еще сказать, прекращу ли играть совсем, но собираюсь взять тайм-аут, чтобы спокойно подумать, как жить дальше…

Барбара бросила взгляд на пустые чашки.

— Хочешь еще кофе? — спросила она, отстраняясь от Шарона, все еще прижимавшего ее к себе.