Сьюзен Барри - Ковер грез

Тринадцать картин Рафаэля позволили Пите всесторонне ознакомиться с его творчеством, сравнить мастерство раннего и позднего гения. Пита без труда узнала висящие перед ней шедевры. Тут были известные портреты Маддалены и Аньоло Доньи, портрет кардинала Бибиенны и знаменитая «Донна Велата».

— Вы знаете, Пита, что в «Донне Велате» Рафаэль запечатлел ту женщину, черты которой послужили основой для создания образа «Сикстинской мадонны»?

— Нет, Джеффри, я не знала. Спасибо, что сказали, сейчас я повнимательнее всмотрюсь в лицо «Донны», может быть, мне удастся сопоставить образы.

— Заметьте, что «Донна» поражает сочетанием монументальности пластической трактовки форм, плавности широких обобщенных ритмов силуэта с тончайшей разработкой серебристо-белых, жемчужных, оливковых и золотистых тонов. В колорите лица женщины появляется несвойственная прежде картинам Рафаэля золотистость, подчеркивающая легкую розоватость обнаженных плеч и смуглый румянец щек.

— Оказывается, колорит позднего Рафаэля становится теплее, даже чуть чувственнее. Очень напоминает написанные в это же время произведения Тициана.

— Что ж, подмечено верно. Сейчас мы с вами во всем и убедимся воочию.

Вентворт двинулся в следующий зал и подвел Питу к хрестоматийно известному полотну Тициана «La Bella». Для Питы эта картина стала настоящим открытием. Самым поразительным в ней, пожалуй, была не красота девушки, великолепно оттененная богатой одеждой, блеском шелка, мягкостью бархата, искристым золотом, а возникающее ощущение удивительной бережности и осторожной ласковости, с которой маэстро написал этот портрет.

— Правда, чувствуется спокойствие и счастье? — простодушно спросила Пита у Джеффри. Тот только чуть заметно пожал плечами и, взяв девушку под руку, прошел с ней на балкон дворца, обращенный в сады Боболи. Отсюда раскрывался вид на дома предместий, утопающие в темно-зеленой листве, на четкие линии холмов, дремлющих под солнечным небом. В этом пейзаже чувствовалось то же спокойствие, полнозвучность, ощущение неизменности, вечности прекрасного, что и в картинах Тициана.

— Более поздние портреты Тициана рождают уже другие чувства, не так ли? — поинтересовался Джеффри, вернувшись спустя какое-то время в зал и задержавшись у «Портрета кардинала Ипполито Медичи». — Глядя на «Кардинала», я ощущаю дерзость и вызов окружающим, а уж никак не спокойное счастье. Иным стал и колорит: прежняя гармония красок сменяется мощным и обобщенным эффектом господствующего в портрете и определяющего его колористический строй единого, хотя и необычайно нюансированного внутри пятна. От смягченных соотношений черных, синих, зеленых и золотистых тонов Тициан переходит в «Портрете Ипполито Медичи» к напряженной темно-лиловой гамме… — Вентворт на мгновение прервался и потянул Питу за собой к более позднему «Портрету Пьетро Аретино», — а в этом портрете к сочетаниям оранжево-золотистых, вишневых, красноватых тонов — огнистой, подвижной, то вспыхивающей, то угасающей гамме. В «Портрете Аретино» широко закручивающиеся мазки, вишнево-оранжевые, буквально пылающие тона плаща подчеркивают темперамент, грубую размашистость и внутреннюю взметенность натуры человека. Устали? — вдруг прервался он.

— Нет, напротив, я воодушевляюсь, слушая вас.

— Тогда посмотрим еще на «Портрет Ипполито Риминальди», написанный маэстро еще позднее. На первый взгляд, после прекрасной «La Bella», после почти агрессивной дерзости и колористической мощи «Ипполито Медичи» и «Аретино» этот портрет чуть разочаровывает, вы не находите?

— Ну-у… — замялась Пита.

— А разочаровывает вот чем: скромностью своего цветового строя и кажущейся безысходностью. Но это одно из тех произведений, в которые чем дольше всматриваешься, тем более потрясающий смысл в них открываешь. — Джеффри искоса взглянул на свою спутницу. Та просто ела полотно глазами. — Так вот, здесь все построено на скрытых контрастах. На плотном оливковом фоне, на который, как на стену, падает тень от человека, в ощутимо стиснутом пространстве картины кажется очень тесно огромному темному силуэту Ипполито. Поза его предельно устойчива, в ней есть нечто от той внутренней непоколебимости, которая поражает в портретах Гольбейна. Лицо Риминальди бледно, оно осунулось, кажется даже чуть влажным, спутанные пряди как будто прилипли ко лбу; оно выдает скрытую, почти безысходную борьбу, как бы психологический результат физической безвыходности композиционно-пространственного решения портрета. Взгляните сами. — Джеффри на мгновение повернулся к Пите и увидел, что та неотрывно смотрит на него, Джеффри! Впрочем, девушка тотчас испуганно потупилась, но через миг, овладев собой, спокойно взглянула ему в глаза, а затем перевела взгляд на картину. — Итак, проницательность зеленых глаз Риминальди, которые будто льдистыми остриями впиваются во всякого, кто приближается к картине, выдает особую интеллектуально-волевую силу этого человека…

Осмотрев остальные залы, где вторая половина XVI века была представлена рядом редких по качеству портретов Тинторетто, Вентворт с Питой, выйдя на улицу, долго еще любовались панорамой Флоренции с холмов, расположенных за галереей.

На пятый день Вентворт приехал на взятой напрокат машине и предложил Пите поездить по окрестностям Флоренции, чему девушка очень обрадовалась. Машина эта не была столь роскошной, как его собственная, но была неплохо приспособлена к езде по холмистой местности. Для Питы же эта поездка стала еще одной возможностью побыть с ним наедине и посетить красивые места, где она прежде не бывала, а также получить множество новых впечатлений от общения с девственной природой.

День выдался прекрасный, и Пита наконец-то почувствовала прилив сил. Впервые за долгое время она не только ощущала легкость и беззаботность, но и испытывала в глубине души какое-то странное чувство, словно вот-вот произойдет что-то волнующее… Впрочем, девушка старалась не копаться в себе. Они пообедали в настоящей сельской таверне, где пища была простой, вино — отличным, а обслуживание — неторопливым. Они не особенно торопились и не возражали против этого, так что добродушная, полногрудая официантка, оценив их терпеливое спокойствие, каждый раз лучезарно им улыбалась.

Наконец Пита с Вентвортом снова выехали на пыльную дорогу, которая вилась как змея среди сосновых лесов и огромных валунов, и спустя какое-то время оказались высоко в горах, откуда открывался вид на белые домики с красными крышами, притулившиеся среди виноградников и оливковых рощ.

Глядя сверху на эти домики, Пита на мгновение даже испытала сожаление — ей не хотелось возвращаться вниз, в суету, что там царит, туда, где они уже не смогут наслаждаться покоем и уединением.