Мари Секстон - Клубника на десерт

Я не знал, что сказать Коулу. И, что еще важнее, не представлял, какой будет его реакция. Он мог расстроиться. Или предложить навещать меня – поскольку легко мог себе это позволить, – а мне в таком случае грозило стать его очередным «другом» на расстоянии. С другой стороны он с равной вероятностью мог отпустить меня и, недолго думая, найти мне замену. У меня не было уверенности в том, сумею ли я с этим справиться, если все закончится именно так.

Добравшись до дома, я – несмотря на последние слова Коула по телефону – нисколько не удивился, когда увидел на своей улице его машину. Он оказался, конечно, на кухне, был как всегда босиком и нарезал овощи. Во время разлуки я думал о нем, не переставая, и все же радость от встречи была подпорчена перспективой в ближайшем будущем уехать из Финикса.

– Вижу, ты оказался не так уж и занят, – сказал я, обнимая его со спины. Он напрягся, но уворачиваться не стал.

– Решил, что смогу тебя втиснуть.

Моя ладонь спустилась от его живота к паху, а губы коснулись бабочки у него на шее.

– Во всех смыслах этого слова, надеюсь? – спросил я, и он рассмеялся.

– Возможно. – Тут он, действуя по привычке, наконец оттолкнул меня. – После ужина.

Я оставил его готовить, а сам ушел разбирать вещи и принимать душ. Увидев в ванной клубничный шампунь, я улыбнулся. Открыл его и понюхал, потому что этот запах дарил мне ощущение счастья. Но потом я вспомнил разговор с Маркусом, и мое сердце упало.

Когда я вышел из ванной, меня встретил восхитительный аромат. Кажется, это было étouffée, одно из любимых блюд Коула, а значит пить нам предстояло риоху. Последовав за ароматом на кухню, я обнаружил там открытую бутылку вина и понял, что угадал. Устояв перед соблазном еще раз поцеловать его, я налил себе выпить и вместе с бокалом вернулся в спальню, чтобы закончить разбирать вещи.

Уже допивая вино, я вдруг заметил, что пью испанское красное – любимое вино Зака – и машинально приготовился к боли. К сожалениям. К неизбежному приступу меланхолии.

…Но на сей раз ничего не почувствовал.

К полной своей неожиданности я обнаружил, что чувство утраты, которое на протяжении десяти лет охватывало меня при мысли о Заке, наконец-то ушло, оставив после себя только легкий, щемящий шлейф. Столько лет я с тоской оглядывался назад, а сейчас мне стало все равно. Я точно прозрел.

Ощущение свободы было настолько ошеломляющим, что меня слегка повело.

Я почувствовал, что мне по-настоящему хорошо. Хорошо от того, что в моей жизни есть Коул. Я ощутил, что так правильно.

А потом, точно удар исподтишка, пришло понимание того, что скоро все кончится. Что в самом ближайшем будущем я перееду в другой штат. Что тогда будет?

– Господи боже, – донесся из-за соседней комнаты голос Коула, – ты идешь, или мне ужинать в одиночестве?

Я невольно улыбнулся. Никогда он не мог просто взять и сказать, что ужин готов. Нет, ему непременно надо было выразиться так, словно я был обязан сам о том догадаться.

– Я немного занят, – решил я его подразнить.

– Ну и ладно, солнце. Мне больше достанется.

Конечно же я ничем не был занят и сразу присоединился к нему за столом. Ужин получился, как всегда, потрясающе вкусным, и я вспомнил о том, как он впервые кормил меня étouffée в Вегасе. Воспоминание согрело меня. Но заодно принесло на хвосте мысль о том, куда я скоро уеду.

Один. Без него.

– Ты собираешься сказать, что случилось, – заговорил он, выдергивая меня из размышлений, – или весь вечер так и будешь сидеть и кипеть под крышкой?

И пусть он отчитал меня, будто ребенка, его слова заставили меня улыбнуться.

– Я настолько прозрачен? – спросил я.

– Как стекло.

Я ненадолго задумался над тем, как подать ему свою новость, но вариантов было немного. Точнее, он был один: сказать прямо.

– В нашей компании началась реструктуризация, и начальство попросило меня переехать.

Коул ничего не сказал. По сути, он вообще никак не отреагировал, только стал совсем неподвижен.

– Давно ты об этом знаешь? – в конце концов спросил он.

– О том, что существует такая вероятность – несколько месяцев. Но точно все выяснилось только сегодня.

Минуту Коул молчал, словно размышляя над моими словами, а потом его странная неподвижность внезапно исчезла, и он снова превратился в самого себя.

– Куда переезжаешь?

– Мне нужно выбрать между Колорадо, Ютой и Вегасом.

– Полагаю, ты выберешь Колорадо.

– Нет.

– Почему? – удивился он. – Ты жил там. По-моему, это очевидный выбор.

– Да, но… – Я не знал, что ответить. Говорить о Заке мне не хотелось. – Колорадо осталось в прошлом, и возвращаться туда я не хочу.

И по его глазам я увидел, что он меня понял. Более того – ему стало приятно, что он сразу же попытался скрыть, быстро опустив взгляд в тарелку.

Но я успел это увидеть.

– Значит, остаются Вегас и Юта, – проговорил он. – И что в итоге: Сион или Город греха? (в Библии Сион называется «городом Божьим» и в переносном смысле обозначает Иерусалим, то же название носит национальный парк в штате Юта /читается как Зайон/ – прим. пер.)

– Наверное, Вегас.

– Хороший выбор, солнце. – Он так и сидел, опустив голову и скрывая за волосами выражение своего лица. Я вдруг понял, что, если раньше он делал так постоянно, то в последнее время – почти нет. – Все удовольствия сразу куда предпочтительней вечной жизни, ведь так?

До конца вечера эта тема больше не обсуждалась. Коул, не замолкая, непринужденно болтал, и у меня возникло ощущение, что он делает это намеренно – чтобы не дать мне вернуться к предыдущему разговору. Ближе к ночи он, как это часто бывало, заснул рядом со мной на диване. Когда я осторожно разбудил его, он последовал за мной в спальню и занял свою половину кровати – что было бы нормально, успей мы позаниматься сексом, но не проявить ко мне интереса в первую ночь после возвращения было на него не похоже. Проявлять инициативу я не стал. Лег на свою половину и выключил свет.

Какое-то время мы лежали в темноте и молчали. По его дыханию было ясно, что он не спит.

– Ты хочешь уезжать? – наконец спросил он.

– Нет.

– Но уедешь. – Это был не вопрос.

– А что еще мне остается?

Он молчал. Мне хотелось увидеть его лицо, чтобы получить какое-то представление, о чем он думает, но я знал: он специально выждал время и завел этот разговор в темноте. Чтобы скрыть от меня… что бы там ни было.

– Не знаю, солнце, – в конце концов проговорил он. – Ты мне скажи: что еще тебе остается?

– Ничего.

– Если ты откажешься, то потеряешь работу?