Делла Сванхольм - Ветер страсти

— Ну что ж, это действительно веская причина, — медленно проговорил Леннарт. — Но зато теперь вы знаете все, Бьерн. Это поможет вам обрести любимую?

— Надеюсь. Но все не так просто. Это дело связано не только с потомками Жозефины Богарне. Оно связано еще и с древним пророчеством друидов, которое, к сожалению, моей любимой женщиной трактуется совсем не в мою пользу.

Леннарт посмотрел на Бьерна со странной полуулыбкой.

— Чем больше я слушаю вас, Бьерн, тем больше мне кажется, что, возможно, моя дочь избрала не самый трудный путь, оказавшись вместе со своим мужем-индейцем в Гренландии! У вас у самого, похоже, все еще более запутанно. Во всяком случае, с древними друидскими пророчествами ни мне, ни моим родственникам еще не приходилось сталкиваться, это точно.

— Мне остается надеяться лишь на одно — что моя любовь окажется сильнее и пророчеств, и упрямства Хелены, — решительно произнес Бьерн, и его голубые глаза полыхнули стальным блеском.

Проснувшись у себя в комнате, Хелена привела себя в порядок и пошла искать Гастона.

Странно… Его нигде не было. Ни на залитой светом кухне, ни в гостиной, ни в его спальне.

Неужели уже куда-то уехал? — мелькнуло в голове Хелены. Но он ничего не говорил мне про это.

Она вышла в сад и увидела Гастона: он хлопотал вокруг столика, спрятавшегося в тени развесистой старой яблони, расставляя на нем всевозможную снедь.

Обернувшись, он весело крикнул Хелене:

— Я решил устроить сегодня завтрак на природе, больно уж дивная стоит погода! — Он чмокнул Хелену в щеку. — Надеюсь, ты хорошо отдохнула и испытываешь здоровый аппетит?

— Все так вкусно пахнет, — улыбнулась она, — что даже сытый человек, наверное, захотел бы сесть за этот стол. Ты прекрасно умеешь готовить завтраки, Гастон!

— И не только их! Работая в Буэнос-Айресе, я научился жарить мясо на углях по аргентинскому рецепту, так что могу обеспечить кого угодно и непревзойденным обедом. Ешь, Хелена. — Он кивнул на стол. — Возможно, такая сытная пища тебе пригодится. У меня есть одна идея…

— Какая? — Она была заинтригована.

— Я долго думал, что же показать тебе в Швейцарии. Так, чтобы эта страна тебе по-настоящему запомнилась. Женевское озеро ты уже видела…

— И Цюрихское тоже. Правда, с борта самолета.

— Верно. Но Швейцария славится не только своими живописными озерами. В первую очередь она славится…

— Европейской штаб-квартирой ООН, где ты работаешь, — лукаво проронила Хелена.

— Ну уж нет! — рассмеялся Гастон. — Подумай хорошенько, вместо того чтобы вгонять меня в краску.

— Часами?

— Безусловно. А чем еще?

— Шоколадом, — покосилась она на лежавшую перед ней большую плитку «Нестле».

— А что изображено на этом шоколаде? Присмотрись повнимательней.

— Горы.

— Правильно! — просиял Гастон. — Горы — вот главная достопримечательность и основное богатство Швейцарии. Ее, собственно, и открыли миру как горную страну. Это сделали в XIX веке английские путешественники, которые были завзятыми альпинистами. Они первыми разглядели дикую красоту швейцарских гор, первыми взошли на Монблан и Маттерхорн, в результате чего все страны мира оказались наводненными красочными открытками с изображениями этих гор. Поэтому, — его голос зазвучал торжественно, — я считаю, что лучший способ познакомить тебя со Швейцарией и навсегда оставить память о ней — это подняться в горы.

— Но я никогда не поднималась в горы, — несколько растерянно произнесла Хелена. — Кроме горы Эгебьерг, где мне выпало узнать то пророчество, которое и привело меня сюда. Но разве можно считать Эгебьерг, высота которой всего-то двести метров, настоящей горой?

— Конечно нет. Но и в Швейцарии тоже нет ничего похожего ни на Джомолунгму, ни на другие величайшие вершины мира. По сравнению с ними швейцарские горы кажутся просто малышами. О чем говорить, если даже самая большая из них уступает африканским горам — Килиманджаро и Кении! К тому же я вовсе не призываю тебя подняться на самую высокую вершину, или штурмовать какой-нибудь отвесный склон, или заниматься экстремальным скалолазанием. Мы могли бы просто пройтись по самому безопасному туристическому маршруту, по которому ходят любители. Где требуется не карабкаться по скалам, а иметь при себе фотоаппарат или видеокамеру, чтобы зафиксировать всю эту красоту.

— Я даже не знаю, — неуверенно произнесла Хелена. — Мне все-таки кажется, что женщине лучше не ходить по горам.

— А что ты ответишь, если я скажу, что в нашем походе собирается принять участие еще одна женщина?

— Кто же?

— Астрид! — радостно произнес Гастон. — Она сказала, что с удовольствием пойдет в горы.

— Астрид… Ну, если она согласилась… С ее-то рассудительностью и предусмотрительностью… — Хелена тряхнула головой. — Тогда я тоже, пожалуй, пойду. Только скажи мне, какую гору мы собираемся штурмовать?

— Ту, которая названа фактически в честь тебя и Астрид. — Гастон сделал паузу. — Гору, которая называется «Молодая женщина». Или, по-немецки, Юнгфрау.

— Мне кажется, я что-то слышала о ней, — неуверенно проговорила Хелена.

— Ты не могла не слышать о ней! Ведь Юнгфрау — это величайшая гора Швейцарии, это знаменитая вершина Швейцарских Альп, которая поднимается на четыре тысячи метров, уступая лишь семьсот метров самой высокой горе Европы — Монблану. О Юнгфрау слагали стихи Шелли и Бодлер. Ее вдохновенно запечатлели на своих полотнах Утрилло и Климт. О ней писали Пруст и Ремарк. На ее склонах тренировались и завоевывали золотые медали легендарные горнолыжники. — Гастон перевел дух. — В общем, тебе нравится моя идея?

— Как и все, что ты делаешь, — весело улыбнулась ему в ответ Хелена.

Бьерн медленно ехал по шоссе Копенгаген — Гесер. Увидев, как в просвете между деревьями блеснул краешек подернутого легкой серо-голубой дымкой моря, он заглушил мотор и вылез из машины.

От соснового бора веяло тонким запахом смолистой хвои. Густо усыпанная иголками почва мягко пружинила под ногами, пока он шел в сторону моря. Верхушки сосен тихонько покачивались, точно кланяясь ветру и друг другу. Вверху медленно проплывали облака, прыгали с дерева на дерево шустрые белки.

Бьерн сделал еще несколько шагов — и вышел на берег моря. Свежий ветер, дувший со стороны залива Кеге-букт, сгибал стебли иван-чая, которым зарос песчаный пригорок. Волны с тихим рокотом накатывались на берег, чайки то с криком взлетали, то снова садились на воду.

Бьерн подошел к самой кромке воды и глубоко вдохнул пропитанный балтийской свежестью морской воздух.