Злой Морозов для Алёнушки - Аня Леонтьева

параллельно оглядываю обстановку: развороченная сумка, раскиданные вещи, початая бутылка коньяка, рассыпанные конфеты. Нахожу пульс на шее.

Есть. Живая.

Дура! Нашла время бухать!

- Эй! – толкаю её, но она не реагирует.

- Ну, пиздец, дорогая ты ушаталась, - вырывается из меня.

Подцепляю под мышки, держать ни хрена неудобно, она хоть и не тяжёлая, но в расслабленном состоянии выскальзывает, падает кулём обратно на сидение, и именно в этот момент, я слышу нарастающий гул.

Соображаю секунд пять, потом рывком наваливаюсь на неё, придавив собой.

Мимо проезжает здоровый грузовик. Водила жмёт на клаксон, и скорость небольшая, но чтобы меня размазало по тачке, хватило бы.

– Одни долбоёбы, - ругаюсь, пытаясь слезть с кряхтящей бабы, которая пришла в себя и вытаращила на меня свои плошки.

- Ой, а вы Морозко? – выдаёт эта дура, смотря с благоговейным трепетом на меня, своими глазищами голубыми.

Вокруг узкого лица растрёпанный ореол светлых волос. Хорошенькая, молоденькая, но всё равно дура.

- Ага, - встаю, наконец, на ноги. – Морозко. Морозов, - поясняю зачем-то.

- А меня Алёнушкой звать. Ой, а увезите меня, пожалуйста, в свой терем и обогрейте, а я для вас всё-всё сделаю.

Ну, я же говорю, идиотка. Херню какую-то порет. Предлагать такое взрослым, незнакомым дядям.

Но делать и вправду нечего. Не бросать же её здесь. Это хорошо, что я её вообще заметил, в этом буране. До утра бы точно не продержалась. Судя по всему, тачка её сдохла, а она, вон грелась коньяком, который её просто усыпил. Так бы и спала, пока бы не померла, тихо и безмятежно.

Сколько мы таких спасаем каждую зиму, и скольких не удаётся.

Выныриваю из малометражки, прислушиваясь к звукам, вроде тихо.

Самое паршивое, что обманчиво всё это. Плотный снегопад сильно скрадывает звук, и видимость, и поэтому я напрягаю слух, и тяну из машины алкашку-смертницу.

- Ой! – говорит эта идиотка и смотрит себе под ноги.

Она стоит на заснеженной дороге в одних носках.

- Да, блядь, - реву на всю округу. – Ты ёбанутая что ли, Алёнушка? Где обувь-то твоя?

- Вы злой Морозко, - насупилась в ответ, и, толкнув меня, чуть не улетела обратно, я её вовремя придержал, перехватив за руку.

- Ты даже себе не представляешь какой, - у меня иммунитет на всю эту срань.

Никитос с Гриней, и не такое придумывают, и ни хера не помогает им от батиного гнева, и этой идиотке тоже не поможет.

Взваливаю её на плечо, потому что она уже начинает крупно дрожать, и захлопываю её машину, несу к своей.

Она покорно висит, не отсвечивает, лёгкая такая, дрожит только очень сильно, видимо, коньячок ей все рефлексы хорошо придавил, так что она не беспокоится даже, что её тело просит о помощи.

Открываю свою Тундру и укладываю на заднее сидение, потом дублёнку с плеч тяну и заворачиваю её в неё.

Она смотрит осоловело, расфокусировано, слабо улыбается.

Зависаю чёт на девичьих нежных чертах. Губки пухлые, носик вздёрнутый, глазки красивые. Да и задница на месте, пока нёс, потрогал, и вид такой беззащитный, слабый, будит во мне все самые тёмные и потаённые фантазии.

Дура!

Ведь кто угодно мог быть на моём месте. Какого хера вообще запёрлась сюда, в нашу глушь.

Сплёвываю и шваркаю дверью. Оглядываюсь по сторонам, опять прислушиваясь к звукам.

Тихо и белым-бело, куда ни глянь.

Ловлю своё отражение в окне машины.

Борода, волосы, плечи, всё покрыто снегом, так что в реале, с пьяных глаз, примешь за йети, не то, что за Морозко.

Ох, тётка Маня, накаркала ты!

Обхожу машину и сажусь за руль, кидаю взгляд назад.

Спит.

Алёнушка, ёптить!

3."Ёкарный бабай, Алёна!"

Мне снится странный сон, что вокруг всё белым-бело, хрустко, сверкающе, и совсем не холодно.

Наоборот, мне так хорошо, тепло и мягко.

Я лёгкая и пушистая, как тот снег, что повсюду. Я падаю вместе с ним, но земли так и не достигаю, с каждым разом взмываю в белую хмарь, ловя снежинки языком, и глотаю их, совсем не боясь простыть. И на вкус они фруктовые, сладкие, сочные…

А потом внезапно падаю на землю, и меня придавливает чем-то тяжёлым, так что я вздохнуть не могу.

Разлепляю глаза, но понимаю, что всё ещё сплю, потому что, на меня сверху сердито смотрит… Морозко! Да тот самый, как в советской сказке. С белой бородой и кустистыми бровями.

Только вид у него несказочный совсем, и ни разу не дружелюбный, как положено всем добрым героям. Это не тот Морозко, от которого я ждала помощи, замерзая в машине. Нет. Этот оказался злым и грубым, а ещё лапал меня за зад, когда нёс в свои тёплые сани. И ругался так забористо, что у меня уши в трубочку сворачивались, и всё время что-то хотел, что-то требовал.

Странный какой-то.

Ворчал, хмурил свои косматые брови, а из-под них глаза карие, добрые. Да и руки у него сильные, ладони широкие и горячие, а сердце так гулко билось в груди, когда к себе прижал, и пахло от него вполне по-человечески и по-мужски. Бензином, ментолом и потом. И почему-то очень притягательно для меня. Хотелось прижаться теснее к широкой груди и греться дальше, положить голову на плечо. И чтобы он не ругался, а спел мне что-нибудь, своим низким красивым баритоном.

Нам с Федькой, папа, в детстве часто пел.

Но этот не пел. Закутал меня в свою шубу, терпко пахнущую им самим, и уложил в свои сани, и так мне стало уютно и хорошо, что я провалилась в это тепло, думая о том, что, наверное, у Морозко, что-то случилось, раз он превратился в такого грубияна.

Голова немного кружилась, и я прикрыла глаза, вспоминая вальс снежинок, и в их неспешном танце, то и дело, всплывало его хмурое лицо. Я тянулась к нему, чтобы разгладить эту глубокую морщинку на его лбу, и каждый раз оно растворялось в снежной хмари, неуловимое и неизменно строгое.

А потом как-то резко всё прекратилось.

Стало тихо и душно.

Глаза открыла. Ещё и темно.

Где я, непонятно. Но то, что это реальность, сомневаться не приходиться. Ни тебе причудливых видений, ни снега сладкого и тёплого, ни…Морозко красивого и сурового.

Вся та восторженная галиматья, навеянная коньяком, моментом выветрилась из моей головы.

Ёкарный бабай, Алёна!

Так, папа говорил, когда я влипала в очередную передрягу. А влипала я в них часто.

Ох,