Коллин Коллинз - Шесть шагов к счастью

— Ты прекрасно выглядишь.

Она улыбнулась немного застенчиво, но ей, очевидно, понравилась его реакция.

— Фактически, — продолжал он, ступая внутрь и закрывая дверь за собой, — ты выглядишь так, как в моем описании «женщины моих мечтаний», которое я сделал при подписании контракта.

Он зашел за ее стол и остановился перед нею.

— Ты и есть женщина моих мечтаний.

Она подняла голову, и он поглядел ей в глаза.

— Как хорошо видеть тебя, — прошептала она, пальцами касаясь его лица.

Только прикосновение, и все же оно пронзило его с силой молнии.

Он поймал ее руку — такую маленькую, что она почти потерялась в его руке, — притянул ее к губам и поцеловал кончик каждого пальца.

— Ах, Кимберли. — Ему нравилось, каким сладко податливым было ее тело. Он прижался лбом к ее голове, думая, что нет в мире ничего лучше, чем быть с нею.

— Наряжалась ли ты когда-либо так, как сейчас?

— Так?

— Более мягко, более женственно. — Он застонал. — Неуклюжий комплимент, да?

— Нет. — Она помолчала. — Было время, когда я всегда одевалась так… — Ее голос затих.

Он хотел знать о том времени. Хотя и не стоило, конечно, это было понятно.

— Это было еще до того, как ты уехала из твоего города на черной лошади.

Она кивнула.

— Мне было восемнадцать, я была замужем за человеком, который не оставил ни одну из своих холостяцких привычек, мягко говоря. Я узнала о существовании других его женщин.

— Уф.

— Я поняла к тому времени, что брак с ним был способом убежать из родного дома, который, как я теперь вижу, на самом деле был не таким уж плохим местом. Просто семья так и не оправилась от потери матери. — Она опять помолчала. — Так или иначе, я развелась. Оглядываясь назад, я сожалею, что не возвратилась домой, не исправила отношений с отцом. Я стала увлекаться вечеринками. Ко времени моего отъезда у меня была весьма плохая репутация. Я никогда не прощу себя за неприятности, которые причинила моему папе.

— Ты ни разу не возвращалась? — спросил он мягко.

— Была на свадьбе моего брата несколько лет назад, но…

— Но вы с отцом не разговаривали.

Ее молчание было ему ответом.

— Кимберли, милая, — пробормотал он, поглаживая ее волосы, — никогда не поздно изменить жизнь.

Она отклонилась назад, встретила его взгляд.

— А я-то считала психологом себя.

Раздался стук в дверь.

— Входи, Морис, — откликнулась Кимберли. Морис открыл дверь ногой: руки у него были заняты.

— Соевый завтрак буррито и видеокассета, которую только что принес помощник Энджи. В приложенной записке тебя просят посмотреть это как можно скорее, затем позвонить Энджи.

Морис прошел через комнату и положил буррито на стол.

— Включить воспроизведение?

Кимберли посмотрела на Найджела.

— Ты не возражаешь?

— Ты никогда не думала, что, возможно, меня интересуют все стороны твоей жизни? — Он улыбался ей так застенчиво и обнадеживающе, что она засмеялась в ответ, как безумно влюбленная девчонка.

Морис вставил кассету в плеер.

Телевизор ожил, на экране замелькали черно-белые полосы.

— Пульт должен быть у тебя на столе, — сказал Морис и вышел, закрыв за собой дверь.

Найджел расположился в кресле для посетителей и похлопал себя по коленям, приглашая Кимберли. Она уютно устроилась в его объятиях. На экране появилось изображение.

Голова Энджи вдвинулась в центр кадра.

Сверкнули ее большие белые зубы. Ни один волосок не выбивался из ее элегантной прически.

— Привет, Кимберли!

Кимберли взглянула на Найджела.

— Личное сообщение на видеокассете?

— Она, наверное, не доверяет телефону.

У Кимберли появилось плохое предчувствие. Энджи продолжала щебетать:

— После вашего вступительного слова камера отодвинется, и зрители увидят хорошо одетого джентльмена, стоящего рядом с вами. Это будет возвышенная часть.

Они смотрели, как Энджи и мужчина танцуют вальс, удаляясь с экрана, и как город сменяется пустыней. Теперь под синим небом тянулись освещенные солнцем обрывистые голые холмы, исчерченные резкими черными тенями.

За кадром звучал голос Энджи.

— Потом пейзаж начинает меняться…

Пустыня на экране начала отдаляться, уменьшаясь, пока не стало понятно, что холмы были на самом деле хорошо развитыми грудными мускулами мужчины.

— Теперь — приземленная часть, — пояснила Энджи. — Сексуальная, первобытная. То, что должно произвести впечатление на зрителей.

Изображение продолжало медленно отдаляться, и дюйм за дюймом появлялось блестящее от масла мускулистое тело мужчины, на котором были только маленькие черные шорты и черная маска на лице.

Найджел в роли Фантома.

— Что за?.. — Найджел окаменел, впившись взглядом в экран. — Это же я в той проклятой рекламе. — Он повернулся к Кимберли, и его глаза сверкнули. — Почему они используют это старье?

— Ну, они, наверное, случайно… — Кимберли с трудом сглотнула.

Нужные слова не находились, а реклама все шла… и шла…

Классическая музыка сменилась ударами тамтамов.

Ползучий холод охватил Кимберли. Она чувствовала, что не может ни двигаться, ни думать.

— Как мы с вами договорились, Кимберли, — лицо Энджи вновь появилось на экране, — наши адвокаты оформляют документы на право использовать эти кадры.

Кимберли вышла из оцепенения и вскочила с колен Найджела.

Энджи засмеялась.

Кимберли ударила кулаком по пульту, и экран погас.

Тишина заполнила комнату. С большим трудом Кимберли отвела взгляд от экрана и посмотрела на Найджела.

— Это совсем не то, что ты думаешь.

Он молчал. Синие глаза, которые так нежно смотрели на нее несколько минут назад, теперь стали холодными как лед.

— Я ничего не собираюсь думать. — Он указал на телевизор. — Там все было понятно. — Он сделал паузу, потом продолжил охрипшим шепотом: — Ты и вправду сказала ей, что между нами ничего не было?

— Я могу все объяснить…

Найджел поднял руку, останавливая ее. Его сердце болезненно сжалось. Он вспомнил вчерашний день. Как волшебно он чувствовал себя, когда сказал ей, что любит ее!

И она ответила, что тоже его любит…

Но теперь, в этой комнате, при резком свете, он понял, что так и остался предметом потребления, который служит для удовлетворения чьих-то нужд.

Найджелу стало горько, что он так обманут.

— Ты предала меня за несколько часов до того, как мы стали близки. До того, как мы признались, что любим друг друга.

— Найджел, это ты сказал, что не хочешь говорить о делах.