Ольга Лобанова - Любовь как спасение

Как бы там ни было, история требовала развязки, и Надежда согласилась. И опять все продумали до мелочей. Надежда встречает Сергея у подъезда, Марат сидит в кустах и снимает начало главного сюжета. Потом он будет фотографировать в квартире всякий раз, когда удастся сделать это незаметно. Надежде отводилась роль не только героини-любовницы, но и режиссера: выстраивать мизансцены так, чтобы Сергей не увидел Марата.

Сергей вышел из такси в элегантном темном костюме с роскошным букетом ее любимых роз — странного цвета, словно в розовый добавили пепла. Надежда стояла возле подъезда, не в силах сделать ни шагу, и, не отрываясь, смотрела на Марата, затаившегося в кустах. Он махал ей руками — мол, отвернись, не смотри сюда, не получалось — словно оцепенела. Как она ни готовилась к этому дню, как ни уговаривала себя, что это последнее ее выступление в этой грязной затее, ничто не помогло. Ей казалось, стоит пошевелиться, и ее вытошнит от омерзения, от лжи, в которой она жила последнее время, от ненависти к ним обоим… Сергей невольно проследил ее взгляд. Объектив был направлен прямо на него. Он все понял. Схватил ее за руку, силой втолкнул в такси, которое не успело отъехать, и с остервенением захлопнул дверцу. Бывалый, видимо, шофер, безропотно включил зажигание. В окне маячила растерянная фигура Марата с фотоаппаратом в руках. Машина уже тронулась, когда Сергей открыл дверцу и швырнул розы в огромную грязную лужу. Надежде показалось, что все лучшее, что было в ее жизни — в их с Сергеем жизни, — полетело в грязь.

Надежда не слышала адрес, который Сергей назвал таксисту, не узнавала улиц, по которым тот на огромной скорости гнал машину, не знала и даже не пыталась узнать, куда и зачем ее везет Сергей. Ей хотелось только одного: уснуть крепко-крепко. И чтобы потом, когда проснется, все было в прошлом. И они — Сергей и Марат — больше никогда бы не появлялись в ее жизни. Сколько времени прошло в полудреме? Взвизгнули тормоза, и она опять почувствовала на запястьях сильные пальцы Сергея. Он зря старался, она и не пыталась сопротивляться. На каком-то этаже он открыл ключом какую-то дверь и втолкнул ее внутрь. В квартире было темно и душно, плотно задернутые шторы надежно отгородили ее от остального мира. Только свет, вспыхнувший под потолком, привел ее в чувство. Сергей, бледный, с горящими темным свинцом глазами, срывал с себя одежду. На полу уже валялись пиджак, рубашка…

— Ах ты, дрянь, Мата Хари сопливая! Меня, тридцатилетнего мужика, провести решила. Я с ней, как с принцессой, к маме ехал руки просить… — «Молния» на брюках никак не хотела расстегиваться, он рвал ее изо всех сил, но она не поддавалась. — Раздевайся! Я тебе покажу принцессу! — голос Сергея то гремел, то срывался на фальцет.

Но, странное дело, Надежде не было страшно. В ней опять, как пару месяцев назад, проснулась умная и коварная женщина. Она точно знала, что ее спасет в такой ситуации — спокойствие и расчет.

— Не волнуйся, я сейчас разденусь, сейчас-сейчас… — Она спокойно расстегнула и сняла блузку, взялась было за юбку. На какое-то мгновение Сергей отвернулся от нее, чтобы лучше рассмотреть, что же случилось с «молнией». Этого было достаточно: она опрометью бросилась к двери, которую Сергей, на ее счастье, забыл запереть. Она неслась вниз как сумасшедшая. Ступеньки, перила — один пролет, ступеньки, перила — второй, третий. Входная дверь, сзади голос Сергея: «Стой! Кому говорю — стой!» А потом дерево, огромное, раскидистое. Она спряталась за стволом, в тени, и боялась дышать. Сергей, застегивая на ходу рубашку, метался рядом. А потом, словно что-то решив для себя, резко повернулся и ушел в подъезд.

Домой Надежду привез владелец новеньких белых «Жигулей». Он не спрашивал, почему молодая девушка бродит по Москве в одном бюстгальтере, не спрашивал, нужна ли помощь. Он дал ей выплакаться, проводил до квартиры и даже нажал на звонок. Мама, добрая, умная мама, тоже не стала задавать вопросы. Накапала валерьянки, отправила в душ, а потом в постель. И долго-долго, пока не затихли всхлипы и Надежда не уснула, сидела рядом.

И опять наступило утро — время платить по счетам. На этот раз она сама позвонила Сергею и попросила привезти ее сумочку и блузку к Марату. Потом позвонила Марату и велела сидеть дома: она приедет для серьезного разговора. Все были в сборе — Сергей, Марат и Бэла Надежда дала волю своим чувствам. Каждый получил по заслугам. Марат — предатель и сутенер, пытался подложить ее под другого. Лишь бы помочь своей дуре-сестре, которая позволяет манипулировать собой своим родственникам. И Сергей — мерзавец, бросил чудную чистую девушку ради первой же попавшейся юбки. А когда понял, что проиграл, опустился до насилия. Она не щадила никого, в том числе и себя — глупую игрушку в чужих руках Она не видела их лиц и не слышала их ответов. Только глаза Бэлы — огромные, абсолютно спокойные. Даже больше чем спокойные — мертвые. Они смотрели ей в самое сердце и ни в чем не упрекали. Больше Надежда никогда не была в этом доме.

…Она опаздывала. Обещала приехать к шести, но задержали на работе. А тут еще длинный алкаш никак не хотел отходить от таксофона. Надежда второпях забыла мобильник на работе и теперь не могла позвонить домой. Маша уже большая — десятый год, но все равно будет волноваться, если не предупредить. За столом, поди, уже шампанское налили, за новоселов тост сказали, а она все тут, в метро, торчит — пьяные бредни слушает. Конечно, можно позвонить от друзей — мобильники есть у всех, но это еще как минимум полчаса, а Маша дома одна. Мама обещала приехать, но только если будет себя хорошо чувствовать. Как она? Тоже неизвестно. И не позвонишь…

Наконец алкаш повесил трубку. Если бы не умные серые глаза, она ни за что не узнала бы Сергея. Годы, которые они прожили в бесконечной дали друг от друга, стерли с его лица все, что ей так нравилось пятнадцать лет назад. Неправда — все, что она так любила все прошедшие пятнадцать лет. Жизнь научила ее не лукавить с собой. Она любила Сергея все эти годы. Надежда поняла это не сразу. Поначалу сердце рвала обида, оскорбленное самолюбие. А потом началось: всех юношей, а потом мужчин, которые появлялись на ее пути, она сравнивала с Сергеем. И никто не выдерживал сравнения — никто. Она даже поддалась маминым уговорам, что надо же наконец-то строить семью, и вышла замуж, родила Машеньку, но вскоре развелась. Решила, что уж лучше одной, чем с бледной тенью. Саша, муж, действительно чем-то напоминал Сергея — спокойные манеры, серые глаза, но и только. Он работал не на «Мосфильме», а в скучной конторе, каким-то инженером по эксплуатации самолетов, не умел сочинять стихи и устраивать метель из черемухи, называл ее просто Надюшей и очень любил Машу. Любил так нежно, так щедро отдавал себя этому маленькому беспомощному существу, что на какое-то время Надя смирилась — наверное, это не худший вариант для мужа. Но не худший вариант — еще не любовь. Будь ее сердце свободно, она бы, скорее всего, увидела и оценила, какое сокровище подарила ей жизнь. И что в его безоглядной любви к дочери так много неизрасходованной, безответной любви к ней самой. Но увы, холодное сердце редко обостряет зрение. Так и жила, терпела, притворялась, ненавидела даже — просто за то, что не любила… Потом устала, да так, что даже взаимная привязанность Маши и отца не остановила.