Кэтти Уильямс - С Новым годом, с новым счастьем!

Мне не следовало этого делать, покрываясь холодным потом, подумала она. Разве можно было забыть о невероятной проницательности Доминика Дюваля, когда дело касалось оттенков и нюансов человеческого поведения?

– Ты себе льстишь, – буркнула она, а его ладони оставили воротник ее пиджака и легли ей на щеки, обжигая кожу, вызывая внутри ее пламя, которое, конечно, погасло бы, если бы она смогла не обращать на него внимания.

– Вот как? А может, ты опасаешься, что, окажись мы слишком близко, твое тело начнет вытворять такие вещи, каких сознание бы не позволило?

– Какая чушь! Пожалуйста, пусти меня.

– Или что?

– Или я так врежу тебе по ноге, что тебе придется сидеть дома с переломом лодыжки.

– Такой огонь, – пробормотал он, – и прячется под чопорной одеждой и чопорной миной. Ты что, все шесть лет заливала пламя в надежде, что оно в конце концов потухнет?

– Не знаю и не хочу знать, о чем ты! – Смелое заявление, добавила она про себя. Какая жалость, что его подпортила полнейшая сумятица у нее внутри.

– Прекрасно знаешь, – сказал он.

– Я учитель, мистер Дюваль! – начала она, и он снова рассмеялся, как будто ее доводы казались ему невероятно забавными. – А этот огонь вам почудился.

– Проверим? – Он набросился на ее рот, с силой запрокинув ее голову назад, раздвигая языком губы, проникая внутрь.

Кэтрин отпихивала его что есть мочи, но он лишь сильнее целовал ее, грубо, до боли, прижимая ее спиной к кухонной стойке.

Она услышала свой стон – хриплый, постыдный звук, – и его руки, оставив лицо, пустились в путь по ее телу: забрались под свитер, двинулись выше, пока наконец она не почувствовала, как они скользнули под кружева бюстгальтера и легли на груди.

Набухшие, изнывающие груди заполнили его ладони, и он зарылся губами в ямочку на ее шее, отчего голова Кэтрин еще сильнее откинулась назад, а тело выгнулось под лаской его ищущих пальцев.

Все мысли покинули ее, когда он приподнял свитер, обнажил грудь и наконец склонился над ней, обжигая языком твердые, острые соски. Он приник губами сначала к одному соску, затем к другому, и Кэтрин, распростершись на стойке, замерла в позе, которая даже ее затуманенному сознанию представлялась шокирующе бесстыдной.

Все тело вопило от того, что происходило внутри ее, между бедрами стало влажно, но эта влага ее желания лишь переполнила ее отчаянием и унижением.

Она отпихнула его, но, когда он ее отпустил, по-прежнему дрожала как осиновый лист.

– Так-таки нет огня, а, Кэтрин? – поддел он, и она вскинула на него злые глаза.

– Какое ты из всего этого вынес удовлетворение?

– Огромное. Теперь я знаю, что мог бы взять тебя, если бы захотел. Однажды ты ушла от меня, но сейчас, будь моя воля, ты стала бы моей добычей. Разве это не достаточное удовлетворение?

– Возможно, меня все еще тянет к тебе, – в ужасе от своих слов прошептала она, – но твоей я бы никогда не стала!

– Никогда? – Он растянул губы в холодной улыбке. – Поосторожнее, моя крошка учительница, может статься, ты узнаешь, что у прошлого есть когти, которые вдруг возьмут да и вцепятся в тебя, даже через столько лет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Рождественский спектакль прекрасно продвигался. Репетиции приносили уйму радости десяткам малышей, сосредоточенно пытавшихся выучить библейские стихи и псалмы.

До великого события оставалось две недели, и всего лишь три – до Рождества, поэтому вся атмосфера в школе дышала радостным волнением.

Обычно Кэтрин от души наслаждалась всей этой суетой. Ей как сейчас помнились безрадостные рождественские вечера ее детства. Правда, она вместе со всеми участвовала в представлениях, но переполнявшее ее детское желание довести свою роль до совершенства в надежде, что мать хоть на этот раз развеселится и улыбнется ей из зала, превращало для нее этот праздник в муку.

Во время представления она сосредоточенно хмурилась и так старалась, что веселье и непосредственность исчезали, и она понимала, вглядываясь в мамино лицо, что снова потерпела неудачу.

Теперь, став учительницей, она всегда внимательно следила за лицами своих малышей. Все они должны быть счастливы и довольны, потому что праздник и устраивается ради счастья и удовольствия. Какой наградой для нее было видеть их сияющие лица, любоваться фигурками в красных колготках и самодельных шляпках эльфов!..

Но сейчас мысли ее витали далеко от школы.

Доминик Дюваль ее поцеловал. Это случилось несколько недель назад, но она, похоже, не в состоянии забыть об этом. Поцелуй Доминика постоянно всплывал в ее сознании – всего лишь воспоминание, но обладающее разрушительной силой бомбы.

Шесть лет она работала, чтобы заново построить свою жизнь, – и все пошло прахом. Всего одного поцелуя, притом унизительного, лишенного нежности и любви, хватило, чтобы она вихрем умчалась назад в прошлое, в то время, когда для нее не существовало никаких запретов, когда она была трепетной и страстной ученицей в его руках.

Репетиция подходила к концу. Беспорядочная толпа из пятидесяти малышей от четырех до шести лет звонко распевала под решительное бренчание учительницы музыки.

В маленьком зале была ужасная акустика. Даже ангельскому хору пришлось бы нелегко, а уж детские голоса и вовсе терялись, но все учителя, дождавшись конца, принялись с жаром аплодировать. К ним присоединилась и Кэтрин, которая до тех пор была настолько погружена в свои мысли, что очнулась лишь при оглушающих звуках финальных аккордов. Миссис Хейл была поклонницей бравурной игры на пианино. Ее финалы могли бы и мертвого разбудить.

Остаток дня Кэтрин провела, выполняя свои обычные обязанности – только без всякого энтузиазма. К счастью, ни одна из девочек не заметила, ничего странного в ее состоянии. Что, если человечество заблуждается, считая, что дети тонко чувствуют настроение? – думала Кэтрин. Возможно, на самом деле они реагируют лишь на явную демонстрацию чувств – скажем, рыдания, скрежет зубами и заламывание рук?

Интересно, каково это – быть совершенно беззаботной? Кэтрин не могла представить себя даже хотя бы отчасти беззаботной. Чтобы никаких проблем, кроме самых мелких – например, когда покупать индейку и стоит ли приглашать тетушку Дороти на рождественский ужин ради фарисейского успокоения души.

Сама она с опаской и трепетом ожидала приближающееся Рождество.

Все предыдущие годы она обязательно ставила елку – настоящую, – непременно украшала ее, а потом тщательно расписывала свободное время, распределяя его между друзьями.

Но на этот раз к друзьям ее как-то не тянуло, а она понятия не имела, куда приткнуться в Рождество. Ленч с Дэвидом и его матерью, уже превратившийся в приятную привычку, сейчас был под большим вопросом.