Без права на ошибку. Спасти свою дочь - Кэти Свит

Меня дико бесит, что Кир пытается сейчас мне перечить.

Он не понимает меня.

– Инфекционист или кардиохирург? – уточняет друг, прекрасно понимая о ком именно я говорю.

Игнатов словно намеренно меня пытается довести меня до белого каления. Вот серьезно.

– Оба, – отрезаю.

Инфекциониста до кучи приплетем. Пофиг!

Мне сейчас не до шуток и тупых подколок. Я в таком состоянии, что даже от хорошего друга их не стерплю. Несколько минут назад меня ошарашили новостью о сыне, и я после этого еще не пришел в себя.

– Ситуация серьезная, мне не до смеха, – поясняю, пока Игнатов не нарвался на жесткий ответ с моей стороны. – Врачи требуют проведение ребенку сложной дорогостоящей операции. Не по ОМС.

– О ВМП, как я понимаю, речь не идет? – Кир, наконец, понимает всю серьезность ситуации и перестает надо мной издеваться.

– В том-то и дело! – произношу на эмоциях. – Нет!

– Весело, однако, – задумчиво протягивает Кир.

Судя по голосу, он тоже насторожился подобным вариантом решения проблемы. Мне радостно, что я такой не один.

– Поэтому мне нужно узнать мнение со стороны, – говорю, опуская детали. Раз Кир их понял, то озвучивать вслух не стоит, мало ли что.

Уши есть везде, и раньше времени сливать информацию я не стану. Прежде хочу сам досконально во всем разобраться, а уж потом можно будет либо шашкой махать, либо помогать.

Найти реальные способы и возможности для проведения сложнейшей операции мне явно проще, чем Насте. Я варюсь в медицинских кругах, в отличие от нее.

– У тебя есть сомнения в квалификации коллег, которые отправили пациента на операцию? – интересуется Кир как всегда спокойным и здравомыслящим голосом. Я каждый раз поражаюсь его способности держать себя в руках.

Даже тогда, когда у нас на операционном столе оказалась малышка с сильнейшим ожогом пищевода, и мать девочки в открытую заявила Игнатову, что это его дочь, но она не дает согласие на оперативное вмешательство и вынуждает его смотреть, как стремительно ухудшается состояние ребенка. Даже в этом случае он не растерялся. Взял себя в руки и спас дочь.

В тот день Кирюха провел поистине шикарную операцию. Ювелир!

Маленькой девочке очень повезло, что ей попался Игнатов. Никто другой не справился бы так, как он.

– Более, чем, – озвучиваю свои опасения.

Кир – умный и опытный врач, он должен уметь читать между строк.

– А вот здесь можно подробнее? – за моей спиной раздается заинтересованный голос.

Оборачиваюсь и ухмыляюсь. Ну, конечно! Кто бы сюда еще зашел.

– Сань, привет, – здороваюсь со старым другом. Он, блин, словно чувствует, когда и куда ему нужно прийти!

Хмельницкий никогда не пропустит важное событие. Он вечно является в самый нужный момент.

– Если ты разбираешься в кардиологии, то что ж нет, – ухмыляюсь.

Не удивлюсь, если он кандидатскую по кардиологии хотел защитить, а потом передумал и выбрал другую тему.

Хмельницкий – мегамозг, с ним никто не сравнится. А любой, кто рискнет, будет засунут глубоко и надолго.

Санька такой.

– Показывай, что там у тебя, – говорит, присаживаясь на соседний стол.

По глазами вижу, друг заинтригован.

Протягиваю ему все обследования, что мне предоставила Настя, он принимает и вопросительно смотрит на меня.

– Это все? – скептически и с легкой издевкой вскидывает вверх брови. – Серьезно?

– Боюсь, Сань, что да, – киваю, прекрасно понимая его чувства, я сам аналогичные совсем недавно успел испытать.

Когда Настя мне рассказывала про ситуацию с полученным осложнением на сердце после скарлатины и описывала срочность и необходимость операции, я внимательно слушал, а сам параллельно готовился к самому худшему.

Вариантов в моей голове было множество, один страшнее другого и, по сути, от этого не убежать. Нам с Яковлевой нужно быть готовым к самым ужасным последствиям.

Например, к тому, что ожидание оперативного лечения длинною в год могло негативным образом сказаться и на ребенке, и на течение болезни. Она должна была прогрессировать.

В поликлинике должны были держать руку на пульсе. Регулярно сдавать анализы, делать УЗИ, ЭКГ, эхо и прочее. Там одних описаний всего этого должен быть гигантский талмуд.

А его нет.

Когда Настя протянула мне папку с документами, то я, мягко говоря, был шокирован. Поразительно, но из внушительной стопки заключений, эпикризов и протоколов, она протянула мне лишь тонкую папку, где хранится всего несколько выписок, краткое описание стандартных обследований и все.

Помимо этого ни-че-го!

Хмельницкий открывает папку, пролистывает документы, бегло их изучает. Поднимает на меня вопросительный и красноречивый взгляд.

– И ты вот с этим собрался идти к профессору? – недобро ухмыляется.

– Видимо, да, – киваю.

Саня в шоке. Профессор серьезный и страшный человек. К нему соваться с подобными доками – самоубийство.

– Дим, ты головой случайно не ударялся? – подается вперед и театрально меня осматривает. – Зрачки в норме, реакция тоже.

– Да иди в пень, Сань! – вскипаю.

– Нет, в пень я, конечно, могу сходить, но будет ли от этого толк? – принимается разглагольствовать.

Хмельницкий такой, ему палец, блин, в рот не клади. И как только Василиса с ним живет?

– Сань, на основании этих обследований четырехлетнего мальчика отправляют на серьезную операцию, – озвучиваю Саньку всю серьезность ситуации. – Платную! – отдельно подчеркиваю.

– И очень дорогую? – ржет, думая, что я шучу.

– Естественно, – остаюсь совершенно спокойным и не разделяю сарказма друга. Не до смеха сейчас.

– Погоди, – произносит Санек, видя, что я не шучу. – И на основании этих обследований мальчику поставили страшный диагноз?

–Угу, – киваю, прекрасно осознавая в какую степь сейчас мыслит Санек.

Он хмурится все сильнее с каждой минутой.

– Капец! – бросает в сердцах. Спрыгивает со стола. – Они бы еще операцию на открытом сердце, блин, провели!

– А я о чем? – спрашиваю.

– Лично я по результатам проведенных манипуляций не вижу ничего критичного, – произносит Хмельницкий, подтверждая мои опасения.

– Вот и я, Сань не вижу, – киваю задумчиво. – А раз ничего критичного нет, то операция нафига?

Глава 27. Настя

– Дочка, я понимаю, что ты сейчас занята, но у нас беда, – в динамике раздается печальный голос мамы, а у меня от ее слов внутри все обрывается.

Страшно представить, что именно у них произошло.

– Что стряслось? – спрашиваю выдыхая. Меня трясет. – Что-то с Тимой? Ему стало хуже? Он заболел? – тут же заваливаю вопросами. – Мама! Ответь мне!

– Тише, тише, – она пытается остановить начавшуюся у меня панику. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. – Со здоровьем у Тимоши все без изменений, – спешит заверить.

Выдыхаю.

– Мама, с этого надо было начинать, – произношу, пытаясь возобладать над бушующими в груди эмоциями. – Что у вас произошло? – спрашиваю уже более спокойным тоном.