Джулия Тиммон - На край света

Даррен поводит плечом.

— Вообще-то да. Но и многое другое может восхищать. Так или иначе, но, на мой взгляд, не слишком это уютно — жить с человеком, лишенным многого, что свойственно нормальным людям.

Проглатываю комок горечи.

— В этом и вся моя беда, — говорю я несчастным голосом. — Понимаешь, я, хоть и сознаю, что и сама не из лентяев, всегда чувствую себя рядом с Себастьяном недостаточно упорной, организованной, даже современной…

Даррен издает возглас удивления.

— В каком это смысле?

— Я не об одежде, не о стиле и не о предпочтениях в музыке. Хотя это касается всего, даже костюмов. Видишь ли, сам Себастьян и все его окружение живут в таком бешеном ритме, что я рядом с ними ощущаю себя черепахой. Они успевают все: каждый день тренироваться в спортзале, регулярно посещать стилистов, модные выставки и вернисажи. Работают по десять часов в сутки, но вечером непременно едут в рестораны и умудряются блистать и там. Может, чтобы быть таким, необходимо родиться американцем? — спрашиваю я.

Даррен усмехается.

— Может. Только хватает ли у этих, как ты говоришь, очень современных людей времени на то, без чего тоже нельзя? На самые простые, но очень приятные вещи?

Смотрю на него, ожидая продолжения.

— На задушевные беседы? — произносит Даррен. — Любовь, в конце концов?

Чувствую, как мне на плечи ложится уже привычный груз.

— Быть может, на любовь они смотрят как-то по-своему…

— Это как же? — опять с усмешкой спрашивает Даррен.

— Им вполне достаточно того, что у них формально есть партнер или партнерша, того, что они живут с ними под одной крышей, появляются в обществе, заводят общих детей…

— И кто же этих детей воспитывает? — с иронией спрашивает Даррен.

— Воспитатели, учителя, няни, — отвечаю я совсем погрустневшим голосом. — Или женщины, которые смиряются с судьбой и отказываются от карьеры…

— А вместе с ней и от независимости, и от собственного лица, и от осознания того, что они приносят пользу обществу, — договаривает Даррен таким голосом, будто понял меня гораздо лучше, чем я могу себе представить. Он внезапно поворачивается и смотрит на меня пристальным серьезным взглядом. — Может, именно к этому клонит твой Себастьян? Не входит ли в его планы сделать тебя своей невольницей?

Я больше не могу сдерживаться. Слезы, которые я так долго носила в себе, вдруг наполняют мои глаза и тихо катятся по щекам.

— Джой! — с испугом, тревогой и нежностью восклицает Даррен, замечая, что я плачу. — Ну что ты, подружка! Черт знает что такое! — Он резко сворачивает к обочине, останавливает машину, обнимает меня и шепчет мне в волосы: — Ну-ну… Ты ведь еще не вышла за него. Значит, все не так страшно. — Он прикасается к бриллианту на моем кольце и тут же убирает руку. — Когда вы планируете… пожениться?

Тут мой тихий плач переходит в неостановимые рыдания. Даррен крепче обнимает меня и, пока я не умолкаю, больше ни о чем не спрашивает.

Наконец моя грудь дергается от всхлипа в последний раз, я шмыгаю носом и смахиваю со щек слезы. Даррен достает из бардачка пакетик с бумажными платочками и заботливо, будто любящий отец, вытирает с моих век размазанную тушь. Удивительно, но меня совсем не смущает то, что я сижу перед ним такая «красивая». Себастьяну я в подобном виде, честное слово, не показалась бы ни при каких обстоятельствах.

Даррен гладит меня по голове и произносит негромким ласковым голосом:

— Знаешь, о чем я сейчас вспомнил?

— О чем?

— О похоронах твоего Мыша. Ты вот так же рыдала, а я был готов перевернуть весь мир — так мне было тебя жаль.

Моего хомячка звали Мыш. Я очень долго подбирала ему кличку и наконец назвала, может, потому, что мне очень понравилась столь же нехитрая придумка Даррена — Крыс.

— Потом мне было жаль тебя, — с улыбкой бормочу я. — Когда мы хоронили твоего Крыса.

— Интересно, сохранились ли еще могилки? — задумчиво произносит Даррен. — Хотя бы надгробные камушки?

Смеюсь.

— Можно съездить, проверить.

— Сейчас? — оживленно спрашивает он. — Все детство мечтал ночью побывать на «кладбище». Но без уважительной причины было как-то неудобно и жутковато.

Его голос звучит столь серьезно, что я опять не удерживаюсь от смеха. «Кладбище», где мы похоронили хомяков, — это небольшой пустырь позади дома Хиддеров. Когда-то нам всерьез казалось, что к хомячьим могилкам надлежит ходить, как к человеческим. Теперь же, хоть и давно притупившаяся боль от утраты крошечного друга еще живет где-то в дальнем углу моего сердца, воспоминания о похоронах, разумеется, вызывают улыбку.

— Ты давно не ребенок, — напоминаю я Даррену.

— Но детские мечты, если их не осуществить, не покинут тебя до гробовой доски, — говорит он.

Мы мгновение-другое смотрим друг на друга не мигая, а потом смущенно отводим взгляды.

— Нет, — говорю я, сознавая, что, если развить его мысль, это бог знает чем закончится. — Ночью мы на могилки не поедем, даже на хомячьи. Выкроим время днем. Если, конечно, ты не завтра уезжаешь?

Даррен качает головой.

— Не завтра.

Какое-то время молчим. Вспоминаю, на чем прервался наш разговор о Себастьяне, и возгораюсь неукротимым желанием продолжить его.

— Ты спросил, когда мы с Себастьяном поженимся… — Взволнованно сглатываю слюну, смачивая пересохшее горло. — Думаю, свадьбы вообще не будет.

Даррен смотрит на меня с сочувствием, к которому, как мне кажется, примешивается некое не вполне уместное чувство — радости или облегчения. Спешу продолжить, чтобы не задумываться об этом и не наделать неверных выводов.

— Я еще ни с кем про это не разговаривала. Только с Бобби, чтобы они с Сарой строили планы независимо от моих. И с Мелани. — На минуту умолкаю и собираюсь с мыслями. — Дело в том, что, когда я летала к Себастьяну в последний раз, он поставил вопрос ребром: или закругляйся со своим агентством теперь же и переезжай ко мне, чтобы до свадьбы какое-то время пожить вместе и поближе узнать друг друга. Или… — Мои губы снова начинают дрожать. До боли сжимаю их, чтобы больше не ныть.

— Или что? — спрашивает Даррен таким тоном, будто продолжение моей фразы не очевидно.

Глубоко вздыхаю, пытаясь привести в норму дыхание.

— Или давай расстанемся, — произношу убийственные слова, которые до сих пор старательно пыталась не вспоминать ни в разговорах с кем бы то ни было, ни даже в рассуждениях с самой собой.

Даррен хмурится и качает головой.

— Подожди, подожди… Что-то я ничего не пойму. А любовь? Любовь у вас была?

— Была! — почти вскрикиваю я. — И есть, — добавляю я гораздо тише. — Себастьян говорит, что я его богиня, залог его счастья. Он бывает очень романтичным. Сдержанно романтичным, — поправляю себя. И спешу добавить: — Но мне это нравится.