Кара Уилсон - Мы не расстанемся

— А ваша семья, друзья? Не скучаете по ним?

Он вытер пальцем каплю кофе, стекавшую по внешней стороне чашки. Что угодно, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

— Все умерли. Мои друзья здесь.

— Эдда как-то упомянула, что ваш лучший друг погиб в автодорожной катастрофе перед вашим приездом в Миртл.

Ален молчал. Здравый смысл подсказывал ему, что люди будут обсуждать его с тем же здоровым интересом, с которым они обсуждали возраст Эдды и еще десяток дежурных тем, питавших слухи в Миртле.

Подумав, он решил расслабиться и подыграть ей, сказать то, что она ожидала. Но внутренне он был напряжен, как никогда.

— Его звали Георг Лейтон.

— Как же это случилось?

— В какой-то степени вина лежит и на мне. — Ален пожал плечами. — Мне захотелось съездить домой в Западную Вирджинию. Ностальгия, знаете ли, бывает и у молодых. Иногда хочется повидать старых учителей, навестить могилы предков, произвести впечатление на провинциалов… Что-то в этом духе. Я предложил Георгу поехать со мной, ведь у него был спортивный автомобиль.

Подняв глаза, Ален заметил напряженный взгляд Нади. Он редко говорил о своем прошлом, и то только когда ему некуда было деваться.

— Мы остановились в мотеле, выпили пива, погуляли. Той ночью я остался в номере посмотреть бейсбол по телевизору. Георг завелся и снова отправился за пивом. Не знаю, как все произошло. Шериф сообщил мне, что он врезался в устои моста. Умер он мгновенно. Опознали его по бумажнику.

— А что за человек был Георг?

Ален поднял на нее глаза. Сейчас он мог сказать всю правду, не скрывая при этом своих чувств.

— Георг Лейтон был ленивым и высокомерным сынком богатых родителей.

— Но вы называли его своим лучшим другом.

— Так оно и было. Но это не мешало ему быть избалованным плейбоем. Он знал это, даже гордился собой. — Ален скривился. — Говорил, что это его право по рождению. Что все Лейтоны таковы.

Как говаривал отец Нади, хороший репортер должен обладать бесстрастным лицом и уметь пить дешевое виски, чтобы доискиваться правды. Она-таки умела владеть своим лицом и теперь порадовалась этому.

— Мне кажется, вы очень любили его.

— Как сказать… Иногда мне кажется, что я ненавидел его.

Ален сделал глоток кофе.

— Что это мы все обо мне и обо мне. Поговорим о тебе. Как получилось, что ты оставила такую блестящую карьеру?

— Устала от того, что кто-то дергает меня за ниточки.

В ее голосе прозвучала обида, и он поспешил сказать:

— Не могу себе представить тебя в роли марионетки.

Ален встретил ее холодный и настороженный взгляд, такой же, какой у нее был в то утро в операционной.

— В том-то и дело. — Надя встала, чтобы налить ему еще кофе, но кофейник оказался пуст.

Заметив, что он наблюдает за ней, она сказала:

— Сейчас сварю еще.

Ален собрался было отказаться, но передумал.

Он откинулся назад и вытянул ноги. Приятно было расслабиться. Еще приятнее было наблюдать, как она готовит кофе.

— Как девочка чувствовала себя сегодня в школе?

— Точно не знаю. Лучше, мне кажется. — Повернувшись к нему, она прислонилась спиной к разделочному столу. — По крайней мере, сегодня вечером она показалась мне менее расстроенной, чем утром.

— Она должна справиться.

Надя глубоко вздохнула.

— Хотела бы я быть так уверена.

— При ее общительности и при мамином очаровании, как может быть иначе?

— С первым согласна, второе — сомнительно.

— А-а-а. Леди отличается скромностью?

Ее брови сошлись вместе, углы рта печально опустились.

— Леди знает, что была отнюдь не такой уж очаровательной в последние недели, особенно с одним доктором, который совсем недавно готов был придушить эту же самую леди.

— Сдаюсь, вы правы. — Ален постарался сохранить серьезный вид. — Вычеркнем пункт об очаровании.

— Мне удалось побеседовать с учительницей Элли и миссис Бритл, — сообщила она, снова разливая кофе по чашкам. — Они подтвердили практически все, что вы предполагали. Элли, оказывается, отвратительно вела себя с первого дня появления в школе и сейчас расплачивается за это.

— Иногда страдание — единственный способ стать умнее. Во всяком случае, часто это важнейший урок.

— Я очень благодарна за ваш интерес к Элли. Только не говорите, что это ваша работа.

— Не скажу, но так оно и есть.

Ее рот чуть округлился, на щеках тут же появились ямочки-близнецы, а у него снова разыгралось воображение. Несколько украденных поцелуев вчера ночью, повторенные сегодня утром. Теперь ему захотелось, чтобы Надя сама предложила ему свои мягкие губы.

— Я заметил, что вы нечасто упоминаете отца Элли. Да и она тоже.

— Фред мало значил в ее жизни.

— Он вроде работает в Европе?

— Да, в известной телекомпании. Как я поняла, он пользуется там большим успехом.

— Это вас задевает?

— Уже нет. Но я долго считала его виноватым во многом. Даже в том, в чем и не было его вины.

— Например?

— Например, в моем переходе на телевидение, хотя моя первая любовь — газета.

— Но разве лидирует в информационном деле не телевидение?

— Не для дочери Робертсона.

Он присвистнул.

— Того Робертсона, что удостоился двух премий Пулитцера и появился на обложке «Таймса»?

— Того самого. Отец спланировал мое будущее: университет, практика в газете и затем небольшая колонка на женской полосе, пока я не буду готова взяться за «крутые» новости.

— А ваш бывший муж? Тоже часть папиного плана?

— Отнюдь. Иногда мне кажется, что поэтому-то я и вышла замуж за Фреда. Отец считал, что телеобозреватели немногим лучше актеров, зачитывающих тексты.

— Проклятое наследование семейной профессии. По себе знаю.

Выражение ее лица смягчилось.

— Ваш отец, должно быть, жутко расстроился, когда вы посвятили себя медицине, а не угледобыче.

— Так оно и было.

Почувствовав, что ему не по себе, Надя опустила глаза.

— Я часто говорю себе, что отец гордился бы мною, узнав, что я издатель «Пресс». Ну разумеется, в те дни, когда все идет как задумано.

Ален припомнил выражение глаз отца в их последнюю встречу. Ему не хватило бы и нескольких жизней на совершение чего-то такого, чем мог бы гордиться отец.

Не в силах усидеть на месте, Ален встал и потянулся. Удивившись, Надя тоже поднялась со стула.

— Я вас вполне понимаю. У вас был долгий и трудный день.

Обрамляющие его рот линии обозначились резче.

— Это надо понимать как намек, что пора прощаться?

Надю удивило ощущение разочарования, словно оказались обманутыми ее надежды на еще один поцелуй.