Измена. Под защитой врага - Аида Янг
Я поняла.
Ему выгодно, чтобы весь город решил, будто я его женщина. Щит от слухов. От нападок. От лишних вопросов.
Он прикрыл дверь, чтобы никто не слышал.
— Мы уедем сегодня вечером. Только ты и дети.
— А дом?
— Дом больше не твой.
Я почувствовала, как к горлу подступают слёзы, но не заплакала.
— И если я соглашусь, что дальше?
— Дальше — живёшь у меня. Спокойно, безопасно. Но для всех — ты моя.
— А если я не хочу быть твоей?
Он наклонился ближе, почти шепотом:
— Иногда «хочу» не имеет значения.
Я отпрянула.
— Не смей меня трогать.
— Я не собирался. — Он выпрямился. — Но трогать тебя будут другие, если останешься здесь.
Эти слова были холоднее ножа. Потому что я знала — он не лгал. После всего, что случилось, клан мужа потерял уважение. Любой мог войти в дом, сорвать с меня платок, унизить — и никто бы не защитил.
Руслан дал знак своему человеку за дверью. Тот вошёл, молча положил на стол конверт — документы, паспорта, деньги.
— Подготовлено, — сказал он и исчез.
Я долго молчала. Потом спросила:
— Почему ты делаешь это?
— Потому что я умею считать.
— Что считать?
— Людей. Риски. Возможности. Ты — шанс.
Я не поняла. Он улыбнулся — впервые за всё время.
Не тепло, а опасно.
— Твой муж всегда считал, что может обмануть всех. Я покажу ему, что ошибался.
Он развернулся, будто разговор окончен.
— Вечером. В семь.
— А если я не выйду?
Он даже не обернулся:
— Выйдешь. Тебе ведь есть что терять.
После его ухода я сидела долго, пока солнце не спряталось за горы. Смотрела на сумку, в которую бездумно складывала вещи: документы, детские фото, какие-то платки.
Сердце колотилось, как пойманная птица.
Когда дети уснули, я открыла окно.
Вдалеке виднелись огни дороги, и в каждом — будто чья-то ловушка.
Я шептала сама себе:
— Это не навсегда. Только пережить. Только выжить.
Но внутри всё кричало: «Ты уезжаешь не к защитнику. Ты уезжаешь к врагу.»
Когда в ворота въехали машины, я не знала, куда смотреть. Руслан сидел за рулём первой. Без охраны.
Открыл дверь:
— Быстрее. Дети во вторую машину.
Я усадила детей во вторую. сама села в первую рядом с Русланом, сжала платок в руках.
Он тронулся с места, не глядя на меня.
Дорога уходила в темноту. Тишина между нами была плотной, как воздух перед грозой.
Я чувствовала его присутствие — тяжёлое, ощутимое. Он не прикасался, не говорил ничего, но всё в нём говорило: контроль теперь у меня.
Когда машина свернула в горы, он наконец произнёс:
— Не бойся. Здесь тебя не тронут.
— А ты?
— А я — трону только, если сама позволишь.
Я отвернулась к окну. Никогда. Не в этой жизни.
В темноте мелькали силуэты домов, огни чужих дворов.
И где-то там — моя старая жизнь, из которой меня вырвали, как корень из земли.
Дом Руслана оказался не таким, как я ожидала. Современный, светлый, почти без роскоши. Но чувствовалось — всё под контролем. Даже воздух.
Он показал комнату:
— Здесь будешь жить. Дети — с тобой.
— А ты где?
— На другом конце дома.
— Зачем всё это? — спросила я тихо.
— Чтобы все видели, что ты под моей защитой.
— А если кто-то не поверит?
Он посмотрел на меня медленно, почти устало:
— Поверят. Я умею делать так, чтобы верили.
И ушёл.
Я осталась, прижимая к себе детей. Стояла посреди чужой комнаты, с чемоданом и сердцем, которое не знало — кого бояться больше: врага или саму себя.
Глава 3
Ночь прошла без сна. Дети спали. Я лежала, уставившись в потолок, и слушала тишину.
Не ту, спокойную, домашнюю, — а чужую, настороженную. Дом Руслана не спал.
За стеной кто-то шагал. На улице лаяли собаки. Раз в час мимо окна проходил охранник.
И каждый раз я вздрагивала.
Дети спали рядом, на раскладных кроватях. Я гладила сына по голове, будто боялась, что если отпущу — он исчезнет.
Утром в дверь постучали.
— Лейла-ханум, — тихо сказала девушка-служанка, — хозяин ждёт вас на завтрак.
— Я не голодна.
— Он велел привести. Дети поедят в гостевой.
В голосе не было угрозы. Но в этих домах слово «велел» значило больше, чем любая просьба.
Я переоделась в первое, что попалось: длинное платье и платок. В зеркале — усталое лицо, глаза, в которых всё перемешалось: страх, злость, растерянность.
Руслан сидел за большим столом у окна. На нём — белая рубашка, чёрные брюки, никаких украшений. Только дорогие часы. В нём всё — власть. Спокойная, уверенная, не требующая доказательств.
Он поднял взгляд.
— Садись.
Я села, не притрагиваясь к еде. Он пил кофе. Каждое его движение было размеренным — будто даже время подчинялось ему.
— Твои дети проснутся — их накормят, — сказал он спокойно. — Никто не тронет.
— Я не сомневаюсь, — ответила я. — Пока им не придёт приказ.
Он чуть усмехнулся.
— Думаешь, я так просто отдаю приказы?
— Думаю, что люди вроде тебя не делают ничего просто.
Он посмотрел внимательно, долго.
— Люди вроде меня?
— Те, кто ломают чужие семьи ради власти.
На секунду в его глазах мелькнуло что-то — интерес, раздражение, не понять. Потом всё исчезло, и остался холод.
— Я не ломаю, — сказал он. — Я использую то, что выгодно.
Я не выдержала.
— Ты называешь это защитой?
— Да. Для тебя — именно так.
— А если я не хочу?
Он поставил чашку.
— Поздно не хотеть.
Тишина между нами натянулась, как струна.
Он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась сила, от которой невозможно отмахнуться.
— Я не заключала с тобой договор.
— Но ты жива. Пока. И благодаря мне. Ночью в твоем доме был пожар.
Мне стало дурно.
— Это не значит, что ты мой спаситель.
— Это значит, что я тот, кто решил, кому жить.
Я встала.
— Ты ведёшь себя так, будто купил меня.
— Я никого не покупаю, — его голос стал ниже. — Просто иногда беру под контроль то, что может стать оружием.
Я не успела ответить. Он встал, подошёл ближе. Расстояние — шаг. Я чувствовала тепло его тела, запах табака и горных трав. Он не прикасался, но всё внутри сжалось.
— Запомни, Лейла, — сказал он тихо, почти шепотом, — здесь тебя не обидят.
— Пока ты решаешь, что такое «обида».
— Верно.
Он развернулся, вышел, оставив меня с комом в горле.
Дни тянулись медленно. Руслан появлялся редко — будто проверял, выдержу ли.
Его люди относились ко мне вежливо, но
