Сайз новогодний. Мандариновый магнат (СИ) - Максимовская Инга

— Гаджетов, Владимир. Гаджетов. Говорить надо правильно.

— Почему тогда Крокодиловна меня Вольдемаром зовет? Она неправильно говорит. Ей можно значит, да? А мне нельзя, потому что я маленький. А если бы у меня была мама…

— Все, Вовка, хватит, — слишком резко прозвучал мой голос и глазенки сына снова начали наливаться слезами. Черт, я всегда все порчу. Сегодня же праздник, день чудес. День, когда мой мир рухнул дважды. — Не плачь, у меня есть идея…

— Какая?

— Мы поедем кататься на санках. Туда, где я встретил твою маму.

— И влюбился?

— Сразу же, — сказал я чистую правду. — Только у тех кто любит по — настоящему рождаются такие как ты.

— Ты ведь ее санками сбил, да? — тихо спросил Вовик, натягивая свитер с изображением смешного снеговика, который связала ему Крокодиловна., тьфу, то есть Автандиловна.

— Да, — кивнул я, проваливаясь в недалекое прошлое, кажущееся чем — то древним и неживым. Она свалилась мне буквально на голову, и так кричала, когда я направил идиотские санки в сугроб. Отплевывалась. Била меня маленькими кулачками, затянутыми в пуховые белые варежки, похожие на снежных кошек по груди, и смешно ругалась.

— Па, ты ж дядька уже был тогда. Как ты на горке оказался? — сморщил нос Вовик. Смешной. Мой.

— Поехали сын, — ухмыльнулся я, рассматривая затянутого в болоньевый комбез сына, ставшего похожим на космонавта.

— Да, знаешь, почему — то мне кажется, что мама будет там. И мы ее собьем и украдем у неба, — вздохнул глупый мой, умный ребенок. Жаль, что так вселенная не работает.

Я загрузил в багажник сани, больше напоминающие космический челнок, пристегнул Вовика к детскому сиденью и вырулил со двора под раздражающее мерцание украшений. Генриета настояла, каждый год заставляет меня заниматься этой ерундой. Украшать пустой дом — абсолютная глупость.

— Вов, ты не надейся особо, — проклиная себя, наконец сказал я. — У нас не так много шансов на то, что твое желание… Наше желание сбудется.

— Пап, надо верить просто, — беззубо улыбнулся мой мальчик. — Так Крокодиловна говорит. И еще говорит, что ты потерянный. Па, а это что означает? Что тебя кто — то найти должен?

— Это значит, что мне придется поговорить с твоей няней, а ей возможно найти новое место, если не научится следить за я зыком, — хмыкнул я, сжав руль до боли в ладонях. Мы почти приехали. С неба начал сыпать снег, крупными хлопьями, кружась в свете фар странными завихрениями.

На Альке была шапка тогда. Розовая, с огромным помпоном засыпанным крупными снежинками.

— А знаешь, я ведь не люблю тебя, — последнее, что я услышал от женщины, лишившей меня разума. Я был зол. Даже замахнулся на нее. А она не отшатнулась. Только полоснула меня яростным взглядом. Я ее любил, или просто думал что люблю. Она принадлежала мне. И собственнический инстинкт казался мне непогрешимой любовью. Мне да, а ей видимо — нет. Она взяла и уехала. Алька уехала в новой машине, и я не знал, вернется она или нет. Просто забрала сына и растворилась в пустоте. Но только вот сыну я никогда этого не рассказывал. Зачем?

Я заглушил двигатель, уже жалея, что приехал сюда. Ветер начал гнать по земле снежную поземку, обещая приближение пурги. Народа почти не было, в это время все уже заняли места возле праздничного стола и смотрят передачи, от которых у меня сводит зубы. Только еще один отец с не в меру разошедшимся отпрыском, оккупировавшим горку, стоит и смотрит на светящиеся окна, за которыми его жена запекает гуся, подпевая Жене Лукашину или Наде. Они сейчас вернутся в уют, повесят на батарею снежные рукавицы и сядут праздновать. Непогрешимое счастье.

— Вов, недолго, погода портится, — предупредил я радостно скачущего вокруг меня мальчишку, подвязал ему шарф и достал из багажника снежный транспорт.

— Пап, а если бы тебя увидели твои компаньоны, они бы посмеялись? — наморщил нос Вовик.

— Они бы решили, что я рехнулся, — ухмыльнулся я, и полез на ледяную горку, присыпанную снегом, таща за собой чертовы салазки. Вовка плелся следом, сосредоточенно сопя и оглядываясь по сторонам.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Я пожалуй сначала посмотрю, как ты спустишься, — разумно произнес он, остановившись на вершине холма. — Не внушает мне доверия трамплин внизу.

— Давай вместе съедем пару раз и домой, — в моем голосе прозвучали нотки едва прикрытого раздражения и я постарался смягчить застывшее в ледяном воздухе напряжение. — Там Фира приготовила твои любимые отбивные. И утку в клюквенном соусе. Все остынет, Вовка. Даже пирог рождественский остынет. А он остывший не вкусный, ты сам говорил.

— Ты едешь первый, — он говорит как я — непререкаемо, и брови к переносице сводит. Никаких тестов не надо, чтобы понять — мой сын. Мой, без сомнений.

— Хорошо, — сказал я, усаживаясь на мягкую подстилку, укрывающую каркас. В моем детстве таких не было. Санки тогда были похожи на волокуши нищих. Разогнаться не получилось, тонкий снежный покров едва прикрыл клочья сухой травы, на которых полозья страшно буксовали. Я оттолкнулся ногами еще раз, и вдруг полетел с горы на какой-то совершенно нереальной скорости. Вовик восторженно запищал, но вдруг резко замолчал, как мне показалось даже немного испуганно.

Откуда она взялась? Я даже не сразу сообразил, что произошло. Только увидел странные белые сапожки, взметнувшиеся к тяжелому снежному небу, белую же шапку с идиотским помпонищем, таким огромным, что показалось, я сбил снеговика. Руки в пушистых варежках вцепились в мою шею, обвили ее как лианы. Это какое — то безумие. От неожиданности я не справился с управлением и с силой взрыхлил чахлый рукодельный сугроб, накиданный чьим то заботливым родителем, не иначе. Ее крик захлебнулся на излете, как замерзшая синичка.

— О боже, — простонала идиотка, ерзая упругой попкой по моим бедрам, и боль в ее голосе мне совсем не понравилась. Я выплюнул грязный снег, забившийся мне в рот и уставился на девку, вцепившуюся в мою несчастную шею хваткой нежного бульдога. — Откуда вы взялись? Этот день никогда не кончится.

Две прозрачные слезинки скатились мне на пальто, тут же превращаясь в осколки звезд.

— Мама, — голос сына зазвенел в пространстве, разбивая остатки моего спокойствия. — Я же говорил, сбудется желание. Спасибо тебе, Дедушка мороз, — Вовка поднял к небу счастливую мордашку, и на его нос тут же села пушистая снежная муха. Черт, откуда взялась эта гребаная девка?

Глава 3

Алиса Нежина

В свете уличных фонарей все елки праздничные. Оглянитесь вокруг и берегите ноги. Гололед — коварная штука. Но есть стихии более опасные чем наледь. Снежный вихрь закружит. Унесет. Завъюжит — заворожит. И противиться этому вы не сможете. Совет дня: Расслабьтесь и получайте удовольствие. И да, сегодняшняя ночь волшебная. Вас ждет исполнение желаний. Всегда Ваша, Вангелия Светлая.

Боль вспыхивала в глазах, словно елочные фонарики: ярко, истерично и разноцветно. Один сапог куда — то улетел, пока я пыталась понять, что же произошло. Новый сапог, в первый раз надела. Жаль. Лодыжку зажгло с утроенной силой. Токающие разряды, разлились огненной волной, как и чужое дыхание, опалившее мою щеку. И я даже смогла рассмотреть мужскую щеку, покрытую темной щетиной в которую почти уткнулась своим носом — колючую, пахнущую снегом и хвоей.

— Какого…? — выдохнула прямо в чужую кожу, путаясь руками в варежках, пришитых к резинке, как у малышки. Люсьен привезла пуховые рукавички всем своим подругам из какой — то очередной поездки. А мне еще и резинку пришила, зная что я растеряша. Блин, я же должна уже быть у них. Девочки будут волноваться. — Вы ненормальный? Это же надо, сбили меня. Санками. Меня. Санками. Где мой сапог?

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Ты какого черта шляешься по ночам, дура? — прорычал мужлан, на котором я подпрыгивала, как на батуте, пытаясь подняться на ноги. Боль в ступне стала нестерпимой, и я ойкнула и свалилась обратно. Чужие руки ухватили меня за шкирку. Нахал и алкаш, скорее всего. Иначе, какого пса он катается с горки за полчаса до нового года, вместо того, чтобы сидеть у елки с бокалом шампанского в уродской лапе?