Елизавета Горская - Будь со мной (СИ)

- Поздно, - улыбнулась я.

А ведь я действительно верила всему, что он говорил. Такой мужчина не мог

ошибаться. Его авторитет завораживал. А я теряла голову. Окончательно и

бесповоротно.

Все-таки умный мужчина - это очень сексуально.

***

Тридцать первого декабря родители планировали устроить шумное застолье: с

песнями, плясками и всем вытекающим. Мне же не хотелось во всем этом

участвовать. Я мечтала о тихом "семейном" ужине с Пашкой - с шампанским и

профитролями. Но у Паши приболела мама, и он вынужден был уехать на

неопределенный срок в Ольховку, где жили его родители. Я просила его взять

меня с собой, но он с чего-то решил, что мне там будет скучно. Будто я

зарекомендовала себя капризной, жадной до развлечений девицей.

Я встала рано утром, помогла маме с салатами, накрутила сестру на бигуди - она

собиралась отмечать Новый год в ресторане с друзьями - и закрылась в комнате с

книгой и фруктами.

В пол двенадцатого ко мне заскреблась сестра - то ей лак для волос понадобился,

то тушь для ресниц, а потом и шарф мой любимый умыкнула. Не ходить же ей в

тридцатиградусный мороз с голой шеей.

Я горестно вздохнула, оделась и оповестив родителей, что пошла подышать

свежим воздухом, вышла на улицу. Во дворе было непривычно тихо - даже

шумной ребятни не наблюдалось. Все готовились к приближающемуся празднику.

Я сидела на старых качелях и, тихонько покачиваясь, вспоминала, как хорошо

было в детстве, когда на мои глаза легли чьи-то теплые ладони. Я вздрогнула,

сердце неистово забилось в груди.

- Пашка? - обрадовалась я. - Ты здесь? Ты не уехал?

- Нет, это не Паша, - услышала я грустный голос Максима Георгиевича. - Это всего

лишь жалкий безумец, который не может прожить без вас ни минуты.

Он убрал руки, и я увидела его, такого близкого, родного. И мне вдруг отчаянно

захотелось прильнуть к его груди, прижаться щекой к его щеке, чтобы эти руки

вновь обнимали меня.

Я подавила в себе это желание и встала, улыбнувшись.

- Максим Георгиевич? Как вы здесь оказались?

- Дело в том, что моя бабушка, Екатерина Васильевна, настоятельно просила меня

познакомить вас с ней. Я пытался объяснить ей, что это невозможно, что... вы

скорее всего захотите сегодня провести время с семьей. А потом решил, что за

спрос в глаз не бьют. И вот я здесь.

Он взял мою руку, повернул ее ладонью кверху и прижался к ней губами. Затем

поднял насмешливые глаза и как ни в чём не бывало спросил:

- Александра Юрьевна, какие у вас планы на сегодняшний вечер?

И вдруг стало так тепло на душе. Я улыбнулась, провела рукой по его щеке и

неожиданно для самой себя произнесла:

- Давно мечтала познакомиться с вашей бабушкой.

Екатерина Васильевна жила за городом. Мы ехали по проселочной дороге минут

сорок. По обеим сторонам сплошной стеной стоял сосновый лес. В машине было

тепло, и я скинула пальто с шарфом, сняла шапку. И всю дорогу подпевала то

Стингу, то Брайану Адамсу, то Филу Коллинзу. Максим Георгиевич только

улыбался и бросал на меня нежные взгляды.

Родителям я написала смску, что переночую сегодня у друзей. Если позвонит

Пашка, пусть не беспокоится - я в надежных руках. Правда, наряд мой был не

самым подходящим для появления на людях - леггинсы, домашняя растянутая

кофта - о чем я смущенно поведала Максиму Георгиевичу. Он, не долго думая и

игнорируя мои не менее смущенные протесты, заехал в ближайший магазин

женской одежды и заставил-таки купить все необходимое. Ну что ж, спорить с

директором - себе дороже. Для такого случая - не каждый день, однако,

знакомишься с бабушкой своего работодателя - я выбрала черные шелковые

брюки-бананы, присборенную блузку в крестьянском стиле цвета кофе с молоком

и нижнее белье - белое, кружевное. И пижаму - мало ли что.

Дом Екатерины Васильевны был выполнен из натурального сруба. Уютный,

светлый, с настоящей русской печкой и картинами Васнецова. Не дом, а сказка.

Странно. Внутри дома я не увидела никаких новогодних атрибутов: елки, мишуры,

запаха мандарин, неизменной "Иронии судьбы" или "Карнавальной ночи" по

телевизору. Играла спокойная классическая музыка, в воздухе витал аромат

женского парфюма, в вазах благоухали розовые розы - и это зимой, в

тридцатиградусный мороз. Свое непонимание я высказала Максиму Георгиевичу.

- Екатерина Васильевна - мудрая женщина, - было мне ответом.

Я вскинула брови, но промолчала.

- Я потом вам все расскажу, хорошо? - улыбнулся он, легонько пожав мне руку.

Я кивнула. Ну вот, теперь я весь день буду мучиться, гадая, в чем же заключается

мудрость этой милой женщины.

Но мои опасения не оправдались. Я думала о чем угодно, только не о мишуре и

мандаринах. Я недоуменно наблюдала, как мужчина, которого ранее я могла

охарактеризовать лишь как мужественного и чертовски сексуального, пылесосит,

моет полы, вытирает пыль, чистит картошку, при этом шутит и заразительно

хохочет над шутками своей обаятельной бабушки. И я участвовала во всем этом -

помогала Екатерине Васильевне печь пирожки с картошкой, начинять перцы

фаршем, а затем тушить их в томатном соусе, поддерживала - по просьбе

Екатерины Васильевны - на стремянке Максима Георгиевича, пока он выкручивал

перегоревшую лампочку в висевшей под самым потолком хрустальной люстре и

заменял ее на другую, смеялась над их шутками, что-то острила в ответ, даже спела

один раз - уж очень Екатерина Васильевна меня уговаривала. С подачи Максима

Георгиевича, конечно. Кто ж еще мог сообщить ей о том, что я пою?

- Какой у вас чудный голос, Александра! - воскликнула она, вытирая

увлажнившиеся глаза. - А какая дивная песня! Прямо за душу берет. Правда,

Максимка? Почему ты молчишь?

Под его пристальным взглядом я покраснела и отвела глаза.

- Я с тобой полностью солидарен, бабушка. У Александры Юрьевны действительно

прекрасный голос - сильный, чарующий... сводящий с ума...

Я зарделась еще пуще.

- Ну что вы меня смущаете, - отмахнулась я. - Голос как голос. Ничего