Дениза Алистер - Маленькая птичка

Оливия улыбнулась и кивнула. Она наслаждалась новыми для нее красками: яркими одеждами зажиточных горожан и купцов, раскрашенными статуями и вывесками пивных и лавок, белым известняком стен и красной черепицей, блестящими коваными решетками. Блеклые тона рабочей одежды и грязные улицы с лужами нечистот не вызывали в ней отвращения — Оливия смотрела на них глазами художника, и они лишь служили пищей ее воображению. Какие удивительные контрасты, какие переходы света и тени! Она вертелась в седле, пытаясь рассмотреть сразу все и не желая пропустить ни малейшей детали. Кавалькада медленно продвигалась по запруженным толпой улицам, часто останавливаясь, пока наконец не добралась до площади у кафедрального собора, где было немного спокойнее. Лоуренс заметил, как загорелись ее глаза при виде ажурных окон и богато украшенных западных врат.

— Ты еще успеешь все рассмотреть, — с улыбкой сказал он Оливии, — потом я покажу тебе, где венчались король Эдвард и королева Филиппа.

Оливия не знала, что король и королева венчались в Корнуэлле, и теперь преисполнилась гордости, что находится в таком важном городе. И еще она подумала, как все-таки приятно ехать рядом с этим внушительным человеком, на которого люди смотрят с таким уважением. На их пути то и дело попадались знакомые, которых он встречал приветственным жестом и улыбкой, полной спокойного достоинства.

Они свернули на боковую дорогу, а затем на узкую мощеную улочку, расположенную позади западных врат собора. Неожиданно стало очень тихо, словно за ними захлопнулась дверь, и перед ними открылся просторный двор, окаймленный зелеными лужайками, деревьями и декоративным кустарником. На противоположной стороне двора стоял красивый двухэтажный дом, сложенный из камня и дерева. К резной двери вели внушительные каменные ступени.

— Здесь живет моя сестра Элизабет со своим мужем, — сказал Лоуренс.

В отличие от ее первой встречи с Кэтрин, Оливия не испытывала никакого предубеждения против Элизабет. Лоуренс сказал ей, что им будут рады, и оказался прав. Хотя Элизабет и не могла скрыть своего удивления, увидев брата с молодой леди со всем багажом и прочей поклажей, она совершенно не огорчилась, а напротив, радостно заулыбалась и протянула к ним руки. Она была на шесть лет моложе брата и весьма привлекательна — маленькая и изящная, очень хорошенькая, с черными волосами и блестящими серыми глазами. На ней был модный жакет из переливчатого шелка розовато-лилового цвета, а ее волосы были заплетены и уложены по бокам головы и покрыты сеткой из золотой проволоки.

— Вы обручились? Это же замечательно! Поздравляю вас обоих. Боже, какая красивая пара! — И она радостно засмеялась, показав ровные белые зубки, красиво выделявшиеся на фоне ее смуглой кожи. Она была счастлива приютить Оливию в своем доме. Арчибальд, ее муж, был в отъезде по делам, закупая товар в Венеции и Генуе, и должен был вернуться только завтра.

— Прекрасно! — воскликнул Лоуренс. — Будем надеяться, что он заключит выгодные сделки.

Элизабет вышла отдать распоряжения относительно комнаты для Оливии, оставив ее и брата попрощаться друг с другом наедине.

— Что мастер Арчибальд должен купить в Италии? — спросила она.

— Несколько поколений его предков торговали шелком и бархатом. Арчибальд Хартфорд знает о тканях буквально все. Его лавка не здесь, а в городе. — Он вдруг стал серьезным и, повернув ее лицом к себе, заглянул ей в глаза и спросил: — Оливия, ты ведь не будешь пытаться убежать, правда?

Она окинула взглядом богатое убранство комнаты, резные панели и столы, драгоценные гобелены. Внезапно она ощутила себя замарашкой в королевском дворце.

— Я чувствую себя здесь такой чужой! Посмотри на меня… — Она потянула за подол своего блеклого серо-голубого платья, которое было на ней накануне вечером, ожидая, что он разделит ее ужас. Но вместо этого он ласково успокоил ее.

— Я понимаю, как ты себя чувствуешь, моя маленькая птичка, и я знаю, что ты не поверишь мне, если я скажу, что твои одежды не имеют ровно никакого значения. Однако раз это так тебя волнует, могу тебя успокоить: ты не могла найти лучшего места, чтобы помочь своему «горю». У Хартфордов столько разных тканей, что трудно даже себе представить. Более того, Элизабет с детства обожает наряжаться и наряжать других. Могу поспорить, что она начнет с того, что оденет тебя с ног до головы. Уверен, что вы обе прекрасно проведете время.

В знак того, что она вняла его словам, Оливия положила руку ему на грудь. Он накрыл ее маленькую ручку своей, и она почувствовала, как сильно и ровно бьется его сердце, а под туникой ощутила твердый край своего золотого ободка. А он продолжал успокаивать ее:

— Не волнуйся, что у тебя пока нет многих необходимых вещей. Мы с Генрихом обо всем договорились. — Он увидел, как ее лицо померкло и на нем появилось выражение боли. — Нет, Оливия, послушай меня! Ты должна узнать все, что тебя касается. Да, мы обсуждали с Генрихом финансовые проблемы и согласились на том, что я буду полностью тебя обеспечивать…

— Иного от Генриха нельзя было ожидать, так ведь? Он мне не оставил ничего своего, даже мою комнату у меня забрали! У меня теперь есть только моя лошадка… Как ты думаешь, почему мне вчера было так радостно скакать по торфянику? — Она уже вся кипела гневом, ее раненая гордость была готова снова излить на него поток горьких обвинений. — Так я скажу тебе! Потому что эта кобыла и это тряпье, что на мне, и этот вереск — это все, что я могу назвать своим. Он даже попрекнул меня едой! А тут еще ты со своим предложением! Конечно, оно было принято, как он мог его не принять? Особенно когда ты…

— Довольно, Оливия, хватит! — Он потряс ее за плечи и крепко прижал к своей груди. Его нежные поцелуи растопили ее горечь, сердце смягчилось, хотя горькие слова еще продолжали течь тонкой струйкой, как последние капли ливня.

— …И тут приехал ты и все испортил, — пробормотала она в его тунику, словно не замечая, как он нежно провел пальцем по ее щеке, — и погнал меня куда-то, словно глупую овцу!

Он мягко отстранился и приподнял пальцем ее подбородок.

— Как овцу? О нет, Оливия, ты ошибаешься! Мы с Негром не гоняем овец. Мы иногда охотимся на ланей, но уверяю тебя, что вчера у нас была соколиная охота! И я никогда не позволяю своим самым ценным птицам улетать слишком далеко, особенно когда они еще молодые и…

Тут Оливия не выдержала. Природное чувство юмора оказалось сильнее, чем жалость к самой себе, и она засмеялась, нежно прижав его руку к своей щеке.

— Все, не говори больше ни слова, а то мне придется тебе поверить!