Отцы подруг. Порок на троих - Бетти Алая

— Что ты несешь? — резкая пощёчина опаляет лицо. — Десятилетка, а уже хорошего человека оговариваешь?! Ты посмотри! Иди к себе в комнату, неблагодарная!

Заливаясь слезами, я исполнила приказ матери…

Тихо заканчиваю, Глеб и Федя ошарашенно смотрят на меня.

— Малыш, — Фёдор сжимает мою ладонь, — прости, но это пиздец какой-то!

— А что дальше? — напряженно спрашивает Глеб. — Тебе тогда десять было. А сейчас девятнадцать… ты девять лет терпела это?

— До поступления в университет. Я боролась с ним, как могла. Дожидалась, пока он заснёт. Нашла себе подружек, у них порой ночевала. Но только тех, которых одобряла мама. Иногда он всё же приходил.

— Пиздец… — выдыхает Глеб.

— Но я дала себе слово, что он не зайдёт дальше прикосновений. Если бы отчим попытался меня… меня…

Смахиваю слёзы с ресниц. Подбородок дрожит. Мне неприятно вспоминать эти мерзости.

— Простите, я… грязная… позволяла ему себя трогать везде, — всхлипываю, — было так страшно! Всё тело как парализованное.

— Ничего подобного, девочка, — Глеб обнимает меня, прижимает к себе, — ты нам адресок и контакты отчима своего дай после поездки, хорошо?

— Зачем? — испуганно таращусь на него.

— Пизды педофилу вломим, — рычит Федя, — и не только. Сядет на всю свою паскудную жизнь.

— Не надо…

— И мать твоя… — рычит Глеб, — почему она закрывала глаза?

— Мы жили небогато, но всё благодаря Илье Борисовичу. Без него пропали бы. Мама медсестрой работала в местной больнице, получала очень мало. Этого едва хватало на квартиру. Она говорила, что папа ушёл из-за меня, и я виновата в нашей нищете.

— Малышка… как же так, — Федя зарывается носом в мои волосы, — пиздец ублюдку! Я ему хуй оторву и скормлю… кусок дерьма!

Они так злятся! Но не на меня…, а на отчима. То есть…

— Я должна была остановить его… — обнимаю себя руками, — но не сделала этого…

— Ты была маленькой крошкой. Боже, да как можно на десятилетнего ребенка… пиздец… — беснуется Глеб, — ты наверняка была таким ангелом, Настенька.

— Я не понимаю, — Федя закрывает лицо руками, — так просто нельзя. Такие не должны жить. Убью нахуй!

— В общем, малыш… он больше не будет даже одним воздухом с тобой дышать, — рычит Глеб, — так что… спасибо, что поделилась. Теперь мы знаем, что точно не вернем тебя в эту семью.

Оба целуют меня в обе щёки. А мне становится легче. Рядом с Глебом и Федей мне легко, спокойно. Они не обидят меня. И не будут делать то, что я не хочу.

— И мать твоя… у нас с ней будет долгий разговор, — ледяным тоном чеканит Фёдор, — я женщин не бью. Но никогда больше она не назовёт тебя дочерью. Она потеряла это право, когда начала оправдывать насильника.

— Это целиком их вина. Так что, Насть, — Глеб встаёт, убирает тарелки со стола, — не думай, что ты грязная или что-то такое. Ты ни в чем не виновата, слышишь?

— Но…

— Настюш, — Федя присаживается рядом со мной на колени, заглядывает в глаза, — ты не виновата. Поняла меня? Пойми это, малыш. Ты самое светлое и нежное создание.

— Мы будем заботиться о тебе… — вторит ему друг.

— А как же Лиля? — тихо спрашиваю.

Глеб напрягается. Я решаюсь рассказать.

— Она вместе с твоим водителем затолкала меня в багажник…, а сначала напоила странным чаем со снотворным, — тихо говорю, — твоя дочь точно не примет наши отношения.

— Ну, водителя я уволю сразу по приезду. Пусть несколько дней поликуют, — зловеще рычит Глеб, — а вот Лиля уже перешла все границы дозволенного. Отправлю в закрытый интернат куда-нибудь в Европу, денег не дам. Пусть там порезвится.

— Это жестоко, — хмыкаю.

Мужчина домывает посуду, затем подходит к нам. Присаживается рядом с Федей.

— Ничего. Меня заебало то, что она винит меня в нашем разводе с ее матерью, — фыркает Глеб, — сколько можно? Я терпел, но теперь…

Он нежно смотрит на меня, очерчивает красивыми пальцами мой подбородок. И целует. Ласково, успокаивающе.

— Теперь я не позволю этой избалованной девчонке разрушить моё счастье.

Глава 20

Федя

После откровения малышки Насти меня ещё долго колбасит. Я не могу поверить, что взрослый мужик возбуждается от десятилетней девочки. Она же ребенок…

Это пиздец какой-то…

Когда я служил в горячих точках на востоке, видел целые поселения, у которых в норме выдавать замуж десяти- и двенадцатилетних девочек. С тех пор у меня триггер на эту тему…

Этот ублюдок никогда не коснется нашей малышки. Я, сука, его кастрирую своими руками и потом отправлю на всю жизнь за решетку.

— Федя? — огромные голубые глазищи тут же вырывают меня из плена пагубных мыслей. — Ты в порядке?

— Да, детка. В полном, — встаю, выпрямляюсь, — отдохнуть хочешь?

— А вы со мной полежите? — Настюшка кокетливо стреляет глазками.

— Я тебя трахну… — рычу, — если мы окажемся на кровати.

— А у меня, — она накрывает животик ладошками, — уже не болит ничего. Я хочу вас… пожалуйста…

Глеб подхватывает Настю под попку. Она цепляется за него, как обезьянка. Обнимает. На меня поглядывает.

— Пойду проверю ворота, — хмыкаю, затем топаю к пляжу.

Снаружи слышу плеск воды. Выхожу. Софья снова голышом плавает в озере. Достаю сигарету.

Она красивая, породистая тёлка. На ней ездить и ездить. Успешная, построившая головокружительную карьеру. Мужа Софа выгнала, теперь меняет любовников, как перчатки.

Еще год назад я думал с ней замутить что-то серьезное. У обоих дети, мы взрослые и состоявшиеся. Но появление Настюши разделило мою жизнь на до и после.

И теперь упругие женские изгибы меня совершенно не заводят. А вот сладкие крошки Насти, которые постоянно стоят и манят — это пиздец…

Я как кот, постоянно голодный.

— О чем задумался? — Софья подплывает к нашему берегу.

Выпрямляется, показывает стоячую «тройку». А я лишь курю. Нужно всё раз и навсегда решить.

— У вас, смотрю, игрушка новая? — улыбается она, выгибая спину, откидывая длинные тёмные волосы.

Молчу. Думаю, как бы поделикатнее сообщить о разрыве нашей секс-дружбы.

— Настя не игрушка, — рычу, — но она со мной, да.

— А я думала, с Глебушкой, — ухмыляется, облизывает губы, — а мы с тобой развлечемся.

— Увы, Софа. Я занят, — коротко отрезаю, — пришел тебе это сказать. И заодно ворота запереть, которые мой ангелочек оставил открытыми.

— Ты стареешь, что ли? Девчонка совсем молоденькая. Решил омолодиться в свои тридцать… сколько тебе там?

— Я решил остепениться, — ухмыляюсь, — и завести детей.

— Ты же не хотел.

— Не хотел. А с ней захотел. Настюшка родит мне много малышей, — расплываюсь в довольной ухмылке, — так что, Соф, удачи тебе в жизни. Но нам с тобой лучше не видеться и не