Елизавета Горская - Милая любовь (СИ)

намекнула, что Арсений Валерьевич испытывает ко мне какие-то чувства, мы

перестали говорить на отвлеченные темы, тем более не затрагивали личное - все

сугубо по делу. Однажды я попыталась узнать у него, как дела у Маши с Сашей, на

что Арсений Валерьевич ответил чрезвычайно односложно и тут же ловко

перепрыгнул на другую тему.

Хм. И кто меня за язык тянул? А ведь я лишь хотела увидеть его реакцию на мои

провокационные слова, в результате чего натолкнулась на нахмуренные брови и

маску вместо лица. По дороге домой мы практически не разговаривали. Арсений

Валерьевич проследил, чтобы я вошла в подъезд, и только после этого велел

таксисту ехать дальше. Я в этот момент вышла на улицу и наблюдала, как машина

скрылась за поворотом.

Сумбур в голове необходимо было упорядочить, и я решила позвонить Ромке.

- Как дела? - поинтересовался первым делом Ромка, после чего ему пришлось

выслушать сбивчивый рассказ о бедных сиротках, учителе и запутанном клубке

вместо мозга.

- У тебя - что ни день, то приключение! - восхитился Ромка. - Вы целовались?

- Что? - едва не подавилась я жвачкой. - Ты меня внимательно слушал? Он всего

лишь обнял меня...

- А он делал попытку поцеловать тебя? - продолжал насмешничать Ромка.

- Я кладу трубку, - предупредила я сквозь зубы.

- Хорошо-хорошо. Не целовал и ладно. И по какому вопросу ты хочешь услышать

мое мнение?

- Как думаешь, Ром, я... влюбилась? - смущенно спросила я.

Уж Ромка знает меня, как никто другой. Он должен заметить в моем поведении

даже мельчайший намек на влюбленность или что-то в этом роде.

- Не думаю, - немного подумав, ответил Ромка. - Но велика вероятность, что очень

скоро это произойдет.

- И что мне делать? - простонала я. - Я еще после Темного не отошла. Не уверена,

что потяну безответную любовь к учителю.

- Откажись от занятий, - дал резонный совет Ромка.

- Не могу. У меня с матерью договоренность, что я исправлю оценки. А русский и

литература у нее в приоритете.

- Еще и с Катькой поспорила, - сокрушенно напомнил Ромка. - О чем ты думала,

подруга? Без потерь тебе не выпутаться. В любом случае, тебе придется от чего-то

отказаться.

- Ты прав, - согласилась я с его словами. - Я должна сказать Катьке, что

проиграла...

- И выплатить ей тысячу долларов? Ты в своем уме?

- А что мне еще остается?

- Подтянуться по предметам, соблазнить учителя и... жить с разбитым сердцем.

Я закусила губу. Пари с Катькой теперь не казалось такой уж хорошей идеей. Но

выбора у меня не было. Иначе я потеряю все: возможность учиться в мастерской

Марининой, долгожданную самостоятельную жизнь... Да и где взять тысячу

долларов, чтобы расплатиться с Катькой?

Выходит, я оказалась загнана в угол - и всему виной мое безудержное желание

жить отдельно от матери, стать независимой...

Что ж, за независимость испокон веков приходилось бороться. Такова плата за

свободу. И я готова была ее заплатить. Но действовать необходимо решительно.

Второго шанса у меня не будет. Или сейчас - или никогда.

В это утро я минут двадцать крутилась перед зеркалом, примеряя то одно, то

другое. В итоге остановилась на новой джинсовой мини-юбке, белоснежном

пуловере и бежевых замшевых сапожках. Вид обтянутых белыми колготками ног

уверенности не прибавил. И как только девчонки ходят в подобном? Но

переодеваться уже не было времени, и я выскочила на улицу, впопыхах запихав в

ранец блеск для губ и тушь. Я была, что называется, во всеоружии.

Мое приподнятое настроение не испортило даже сочинение по литературе. Я

строчила в тетрадке, искоса поглядывая на странно задумчивого Арсения

Валерьевича. Встретившись со мной взглядом, он поспешно отвел глаза.

Хм. Что-то тут не так.

Я дождалась, пока все сдадут тетради и выйдут из класса, по-кошачьи плавно

поднялась со своего места и, соблазнительно виляя бедрами, подошла к столу

учителя.

- Арсений Валерьевич, - с придыханием произнесла я, облокотившись о стол

руками.

- Да, Мила? - поднял голову учитель.

- У меня к вам предложение.

Скользнув по мне взглядом сверху вниз, Арсений Валерьевич неожиданно

нахмурился и вновь склонился над журналом.

- Слушаю вас, Мила.

Я разочарованно закусила губу. Такого я не ожидала. Но отступать не в моих

правилах.

- Я бы хотела повидать Сашу и Машу. Мы могли бы...

- Нет, Мила, - резко перебил учитель. - Это невозможно.

- Почему? - сглотнула я.

- Потому что та поездка была ошибкой. Я позволил себе слишком многое в

отношении вас. Больше такого не повториться.

- Но... что предосудительного в том, чтобы вновь навестить этих очаровательных

малышей? Они меня уже знают. Я могу почитать им что-нибудь...

- Мила, еще раз повторяю: мы никуда больше с вами не поедим. Ни в дом

ребенка, ни куда-либо еще. А теперь извините меня, мне нужно работать. Оценки

за сочинение я оглашу на следующем уроке.

Словно в ступоре я наблюдала за тем, как он своим ровным каллиграфическим

почерком выводит в журнале оценки, перелистывает длинными пальцами

страницы, как при этом слегка морщит лоб или трет переносицу, и чувствуя, как

глубоко внутри во мне растет раздражение.

- Да кем вы себя возомнили? - не выдержала я, стукнув по столу ладошкой. -

Сначала вы лезете мне в душу, задаете дурацкие вопросы, пытаясь нарисовать для

себя мой психологический портрет, а когда я наконец иду вам на встречу, вы вот

так просто отталкиваете меня? В этом заключается ваша методика?

- Мила, - устало произнес Арсений Валерьевич, - мне жаль, что все выглядит

именно так. Но у меня были чистые намерения. Порой желание помочь вылезает

боком. И я еще раз убедился в этом на вашем примере. Теперь вы возомнили обо

мне... черт знает что. Я устал что-либо доказывать вам...

- Не нужно ничего доказывать, - уже более спокойно произнесла я. - Я знаю, что...

вы никогда меня не полюбите. Это была шутка. Простите, что я поставила вас в

неловкое положение.

- Вы ни в чем не виноваты, Мила. И давайте закроем эту тему. Мы никогда не

сможем стать даже друзьями. Поэтому... лучше будет, если все останется, как есть.