Татьяна Савина - Новый лик любви

— Не терпится? Вот сегодня все снимем, посмотрим, что и как, тогда и решим. — Подмигнув, Медведев вышел из палаты, оставив ощущение пустоты — он занимал много места, но для этого человека его было не жалко.

«Он здесь единственный, с кем хочется поговорить». — Вздохнув, Геля откинулась на подушку и через прорези в бинтах уставилась в потолок. Он находился так высоко, что в палате было достаточно воздуха, но все равно возникало ощущение духоты. Открывать окно Медведев не разрешал: «Еще не хватало, чтобы ты простуду здесь подцепила! Потом надышишься». Геля не спорила. Как можно спорить с волшебником, который дарит тебе новую жизнь?!

Со старой — она расставалась без сожаления, что там было хорошего? Только сестренка, а так — сплошной мрак. Как изощрялись одноклассники, когда Гелю вызывали к доске, и выкрикивали, демонстрируя высшую степень остроумия:

— Арыкова, ты подставку для носа взять забыла!

— Ой, у нее краснуха началась, мы все умрем!

— А это там твой ранец или чехол для шнобеля?

На контрольных они начинали улыбаться Геле:

— Ты уже решила? Лапонька, дай списать!

И она делилась своими знаниями, только ради того, чтобы не услышать в свой адрес еще какую-нибудь гадость. Ей так и не удалось научиться пропускать колкости мимо ушей. Каждая обида застывала в груди холодным комком, который Геля приносила домой, а потом сестренка отогревала ее своими ладошками…

Родных она просила в больницу не приходить. Зачем видеть полуфабрикат, на который она и сама старается не смотреть в зеркало? И дядя не только все понял, но и договорился, что оплатит ей пребывание в больнице до ее полного выздоровления. Чтобы Геля вышла в мир не опухшей и в синяках, а настоящей красавицей. Никто не пострадает, если она пробудет в больнице лишних дней десять. Книг ей принесли достаточно… А с Ленкой они перезваниваются десять раз за день.

Уже сотню раз за эти дни Гелино воображение проигрывало сцену ее выхода из клиники. Она появляется на высоком крыльце, а стоящие внизу родители и сестра не узнают ее. Дядюшка, который держит большой букет цветов, бросает на незнакомую красивую девушку заинтересованный взгляд, оживляется, но она проходит мимо них, и только потом позволяет себе расхохотаться за их спинами. Они возмущенно озираются, бросают друг на друга растерянные взгляды: «Неужели?!» А Геля уже хватает их за руки: «Да это же я! Я! Не узнали?» И восторженные возгласы, и слезы, и смех… Аплодисменты.

Это слово напомнило ей, что в соседней палате скрывается какой-то известный артист, уже удачно, по словам Анатолия Михайловича, прооперированный. Медведев так и не назвал его фамилии (врачебная тайна!), а Даша не вспомнила. Самой же Геле этот загадочный актер так ни разу и не встретился, хотя, признаться, ей хотелось бы его увидеть. Кино она любила и знала неплохо, ходила даже на заседания киноклуба, где собирались люди постарше, и поэтому никто не смеялся над ее внешностью.

Иногда Геля даже подумывала стать настоящим кинокритиком, именно об этом заикнулась она в разговоре с Медведевым. Но эта профессия требовала изрядной доли самоуверенности в добавление к тому таланту, который хоть и в зачаточном состоянии, но все же был в ней. Не случайно же ее работа победила в том конкурсе…

Вчера Геля неожиданно вспомнила о своих давнишних планах, ею же самой и заброшенных. У нее холодно замерло сердце: теперь все вдруг показалось не таким невозможным. Если у нее будет нормальное («красивое» — она даже произносить боялась) лицо, никто из экзаменаторов ведь и не подумает: «Что это чудовище тут делает? Она оскорбляет мои эстетические чувства!» Скорее всего такое никому и не пришло бы в голову, — хотя как знать! — но Геля не хотела подвергать себя еще и этому унижению.

«Когда он тоже сможет открыть свое лицо, — подумала она о неизвестном артисте по соседству, — может, выберется, наконец, из своей палаты? И, если у меня хватит наглости спросить, объяснит, куда мне податься с мечтой о кинокритике…»

— Ну, скоро? — простонала Геля, зажмурившись. — Когда же?

Анатолий Михайлович сказал: «Сегодня», но это было так неопределенно, так растянуто во времени. Можно и не дожить… Неужели только после обеда?! Смерти подобно. Чем занять это ожидание? О чем думать, чтобы не сойти с ума?

«Не о чем волноваться, — пыталась убедить она себя. — Доктор у меня — самый лучший. Он сказал, что все прошло хорошо. И у артиста тоже. Разве можно не верить ему?»

…Первый взгляд на себя — через вуаль. Ей показалось, будто из зеркала на нее взглянула «Неизвестная» Крамского. Она даже протянула руку, чтобы тронуть холодное стекло, убедиться, что это не холст, не чья-то бездарная подделка шедевра, на репродукцию которого Геля с детства могла смотреть, не отрываясь, боясь издать звук.

— Неужели это я? — прошептала она и потянулась уже к лицу — проверить: правда ли больше нет этого ужасного носа, делавшего ее похожей на беднягу карлика из знаменитой сказки. Вуаль послушно облепила маленький, ровный нос, и Геля едва не всхлипнула от радости.

Но Медведев мгновенно отрезвил ее:

— Работа еще не закончена. Если взглянешь на себя без вуали, еще разревешься, чего доброго. Угревая сыпь пока на месте, ее скальпелем не срежешь.

— Да, я помню про лазер, — торопливо заверила его Геля.

— Хорошо, что помнишь. Не торопи события. Всему свое время.

— Нет, что вы! Я не тороплю. Спасибо.

Он улыбнулся, встав у нее за плечом, и сказал, обращаясь к отражению:

— Когда ты увидишь себя в следующий раз, тогда и будешь меня благодарить. Сейчас ты еще не понимаешь — за что.

В душе посмеиваясь над собой, Изольда Федченко признавала, что напоминает ту царицу из сказки Пушкина, которая не расставалась с заветным зеркальцем. Боже, сколько радости таилось в этом застывшем озерце, заключенном в безвкусную витую рамку — зеркало она выпросила у медсестры. Почему своим не запаслась, ведь понимала же, что без него не обойтись? Суеверный страх помешал, а вдруг у хирурга руки не из того места растут? На что потом любоваться? Или зеркало в стену запустить, чтоб самой еще и осколки собирать, в каждом отражаясь безбожно изуродованным лицом?!

— Обошлось, слава Богу, — пробормотала Изольда, разглядывая свою вернувшуюся юность.

Часы полной эйфории, когда она в одиночестве плакала от счастья, любуясь собой (даже повязки и синяки ее не смущали), и грозилась в пространство: «Ну, я вам теперь устрою!» — уже прошли. Теперь Изольда всматривалась в новые черты своего лица, в обновленные линии, которые были все-таки не совсем такими, как в ранней молодости. Она с трудом узнавала себя, но это лицо все равно радовало ее.