Памела Робертс - Драгоценный дар

— Марки, я твой вечный должник, — с искренним чувством, столь странным и неожиданным у адвоката, ответил Бернштейн. — С чего ты начнешь? Не хочу давить тебе на психику, но все же напомню, что процесс стартует в следующую пятницу, ровно через неделю.

— Твое нежелание в высшей степени похвально. Моя несчастная психика сейчас и так словно под многотонным грузовиком побывала.

— Что, все то дело на Вест Рузвельт?

— Угу. Устал как собака. Сегодня первый раз удалось проспать пять часов подряд. Впрочем, что толку жаловаться? Нечего было такую работу выбирать. Стал бы кем-нибудь другим, банковским клерком, к примеру, или продавцом в спортивном магазине, а еще лучше в книжном. Сидел бы целыми днями за стойкой и романы почитывал. А то уже забыл даже, когда газету в последний раз видел.

— Ладно-ладно, бывают профессии и хуже, — примирительным тоном заметил Эд.

— Да? Ну-ка назови.

— Н-ну… — Он задумался, почесал затылок, ничего не придумал, хмыкнул. — Хотел было сказать «адвокат», но вдруг вспомнил, что получаю раз в десять больше тебя.

— Именно! — с торжеством воскликнул Марк, потом посерьезнел. — Знаешь, нам бы с тобой почаще встречаться или хоть перезваниваться. Мне как-то немного легче стало. Хорошо, давай к делу. Я заканчиваю в восемь, если, конечно… Ну, ты сам знаешь, что дальше, однако будем надеяться, сегодня ничто не помешает. Думаю, часам к девяти успею добраться до Лонг Шор-драйв. Не лучшее время для визита, но я ведь не в гости собираюсь, верно?

— Отлично, в таком случае встретимся там. Я обещал миссис… хм… нашей общей знакомой быть у нее в семь. Но если хочешь, могу перенести и заехать сначала за тобой.

Марк, задумавшись лишь на секунду, отказался. Как ни смешно, но почему-то мысль о том, чтобы снова появиться перед Вирджинией с покрытыми щетиной подбородком и щеками, да еще в мятом костюме, была ему неприятна. Если поторопиться, то можно забежать в ближайший к участку магазин и купить хотя бы новую сорочку и джемпер, а потом заскочить домой и побриться. Да, пожалуй, так будет лучше, решил он, простился с другом и повесил трубку. Потом повернулся к компьютеру и продолжил методично заполнять графы отчета, но что-то словно зудело в мозгу, мешая сосредоточиться на деле.

Марк тряхнул головой, задумчиво расчесал пальцами растрепанную шевелюру, пытаясь понять, что же его тревожит. Так и не придя ни к какому выводу, поднялся и прошел в туалет, умылся ледяной водой и взглянул на свое отражение в зеркале. Увиденное не порадовало его.

И до чего же я докатился, черт побери? Волосы не стрижены уже почти месяц, несмотря на требования протокола, опять небрит, глаза ввалились и покраснели. Жалкое зрелище, больше чем жалкое… Душераздирающее. Одно слово, холостяк, причем не по призванию, а вынужденный, так и не научившийся быть холостяком.

Вон посмотри на Ронни, сказал он себе, лихорадочно роясь в карманах в поисках расчески. Мужику скоро пятьдесят, а он всегда опрятный, брюки со стрелками, хоть бумагу режь, каждый день новая сорочка и галстук. В парикмахерскую раз в неделю не ленится ходить, в нижнем ящике стола бритву запасную держит на случай, если вечером соберется куда-нибудь пойти. Вот это человек заботится о себе.

А я что? После ухода Лео совсем в неряху превратился. И не надо говорить, что времени совсем нет. Чушь! Ронни работает не меньше меня, а вот ведь все успевает. Наверное, дело в чем-то другом…

Марк пожал плечами и вернулся на место, пообещав себе использовать уик-энд с максимальной для собственной внешности пользой.

Первые десять минут он сосредоточенно стучал по клавишам, но вскоре внимание снова стало рассеиваться.

Какого дьявола я думаю о такой ерунде? Да какая, черт побери, разница, как я выгляжу? Что я, ухаживать, что ли, собираюсь за кем-то? Впечатление хочу произвести? Так ведь нет же. С какой стати вдруг…

Тут перед внутренним взором неожиданно появилось тонкое лицо, окруженное облаком пышных вьющихся волос, и прямо в душу устремился полный муки взгляд карих глаз.

Детектив тяжело сглотнул, поморгал, прогоняя непрошеное видение, и снова положил пальцы на клавиатуру. Но образ Вирджинии Десмонд — ибо это ее лицо он увидел четко, словно наяву, — отказывался исчезнуть и оставить его в покое.

Да что с тобой, приятель? Совсем спятил? Ты на кого позарился? Забыл, что дамочка супруга своего застрелила? — возмутился голос разума.

Но второй, определить который Марк не решался, тут же возразил, что никто толком не знает, она ли это сделала. Вон и Тед уверен, что все написанное ею правда. Он не сомневается, что она на самом деле утратила не только память, но и слух. Под влиянием сильного потрясения такое якобы возможно…

Вот именно — якобы. И кто это утверждает? Психиатры? Да разве ты принимаешь всерьез их заявления? Ты же сроду не верил в эту чушь, Марки.

Да, не верил. И сейчас не верю. А вот в то, что глаза — зеркало души, верю. Она же страдает… страдает сильнее, чем Христос, распятый на кресте. Это подделать невозможно.

Хорошо, согласен. Но это не решает вопроса о ее виновности, возразил голос рассудка.

Верно. Но ведь и суд его не решит. Сам же знаешь, чего стоят решения этих баранов, именуемых присяжными. И кроме того, она ведь хочет не того, чтобы ты помог ей отвертеться от наказания. Она хочет узнать правду. Как это она написала?

Марк быстро обшарил многочисленные карманы и нашел смятый листок, что прилагался к отчету Вирджинии.

Ага, вот это место:

«…Вы не представляете, каково это — просыпаться утром и бояться, что именно сегодня вспомнишь, как твоя рука спустила курок. Пожалуйста, помогите!».

Ну ладно, уговорил. Отправляйся, Дон Кихот, и сражайся во славу Прекрасной Дамы, насмешливо изрек первый из голосов.

Нечего ехидничать, резко оторвал его второй. Речь идет не о прекрасной даме, а о правде. Я всегда боролся и буду бороться за правду, за то, чтобы преступник отвечал за содеянное им и нес наказание.

О да, боролся, это верно. Ты такой фанатично-убежденный борец, что даже не заметил, как жену из-за этого потерял.

Жену я потерял не потому, что поздно домой возвращался и в театр ее не водил, а потому, что выбрал не ту. Взвалил на яркую, беззаботную бабочку неподъемную ношу. Лео ведь не виновата, что родилась в богатой семье, что родители, потерявшие первенца, избаловали до невозможности единственную оставшуюся у них дочь. Она привыкла, чтобы ее ублажали, считались только с ее желаниями. Естественно, что я не мог дать ей того, чего она хотела и, безусловно, заслуживала.

Ну да, ну да, а вдове миллионера ты много чего сможешь дать, продолжал свои насмешки голос здравомыслия.