Ирен Беллоу - Там где ты

— Только когда ко мне пристают, когда я хочу спать. — Эндрю отодвинул кружку с недопитым куриным бульоном. Зачем Гейл накачивает его этим пойлом? У него разламывается голова, и он хочет только одного — поскорее лечь.

— Ешьте, — непреклонно ответила Гейл, опустив ложку в кружку. — Потом я дам вам болеутоляющее и позволю пару часов поспать.

Черта с два! — хмуро подумал Дафф, принимая у нее кружку. Он был упрям, но давно понял, что Гейл вдвое упрямее. То, что она силой уложила его в свою слишком короткую двуспальную кровать и поит куриным бульоном, как малыша, еще полбеды. Настоящая беда — это разжигавший желание легкий аромат одеколона, которым пахли ее шелковые простыни. Даже головная боль не мешала ему испытывать возбуждение.

После долгого спора он сумел убедить Гейл, что не упадет с лестницы и не сломает себе шею. Ему необходимо подняться к себе, принять душ и переодеться. Она согласилась отпустить его одного, но только на десять минут, чтобы собрать вещи. Душ — на его ответственность. Она все равно войдет туда. На случай, если у него снова закружится голова.

О том, чтобы впустить объект слежки в квартиру и позволить ему увидеть аппаратуру, пока он будет в душе, не могло быть и речи. Конечно, запасную спальню можно было бы запереть, но запертая дверь для женщины такое же искушение, как ваза с пирожными для годовалого малыша.

А Гейл является для меня именно объектом, напомнил себе Эндрю, наблюдая, как она наливает в стакан воду со льдом. Она не женщина, которая смотрит на него горящими глазами. И уж никак не женщина для него.

Даже если бы он хотел обольстить ее — а он этого не хотел, — из этого все равно ничего бы не вышло. Потому что, как только Гейл все узнает, она возненавидит его. Да, она вызывает у него улыбку, да, он четыре ночи проворочался в постели, потому что стоило уснуть, как она начинала ему сниться. Ну и что из того? Какое имеет значение, что ему хочется обнять ее и целовать до потери сознания, несмотря на адскую головную боль?

Он сотрудник ФБР. Его работа — ловить преступников. Гейл Нортон очень опасная женщина, напомнил себе Дафф. Опасная для его души, тела и цели, к которой он стремится. Он ни за что не позволит себе увлечься ею. Какими бы чарами ни обладала прекрасная леди-доктор.

Гейл проснулась при первом же звуковом сигнале ее наручных часов. Не включая стоявшую на тумбочке лампу, она спустила ноги с кровати и выгнула спину. Да, долг есть долг, но хватило проспать полночи на диване, чтобы она раз и навсегда зареклась брать мебель напрокат — как старую, так и новую. Она не столько спала, сколько искала место, где пружины не втыкались бы ей в зад.

Пользуясь тем, что в окно гостиной светит полная луна, она прошлепала в ванную, плотно закрыла за собой дверь и только тогда зажгла свет. Тревожить Эндрю не следовало. Гейл подходила к нему каждые три часа. Из-под палки съев куриный бульон, он крепко уснул. Температура не повышалась, пульс и давление были практически нормальными. После полуночи он слегка поплыл, но отвечал связно. Судя по всему, сотрясения мозга у Эндрю нет. Гейл надеялась на лучший исход, но врожденная осторожность брала в ней верх.

Она вымыла руки и пошла в спальню, чтобы проверить пациента. Как и в предыдущие два раза, Гейл остановилась на пороге и залюбовалась своим подопечным.

Да, посмотреть было на что… Лунный свет заливал стройное загорелое тело и тугие мускулы, обтянутые атласной кожей. Вообще-то в этом не было ничего необычного, но Гейл была так поглощена карьерой и мыслями о брате, что постель не играла для нее особой роли. Связи на одну ночь Гейл не привлекали; весь ее сексуальный опыт ограничивался двумя короткими романами во время учебы в университете. После переезда в Виргинию светская жизнь Гейл ограничивалась редкими обедами и посещением кино с Айрин. Иногда с врачами окружной больницы она ездила в Ричмонд послушать джаз. А в остальном жила как монахиня.

Она жадно смотрела на Эндрю. Отрицать не приходилось: Эндрю возбуждает ее. Не только физически, но и эмоционально. В Эндрю было многое, что заставляло ее невольно мечтать о будущем. Но мечты противоречили ее натуре. Она ставила перед собой конкретные цели, разрабатывала способы достижения и реализовывала их. Разве можно забыть о Крисе, который рискует жизнью ради безответного секундного телефонного звонка?

Когда Крис будет в безопасности, тогда возможно…

Не будь дурой, выругала себя Гейл. Через два месяца ты уедешь из Оуквуда. С глаз долой — из сердца вон.

Она взяла с комода сумку с медицинскими приборами, подошла к кровати и включила ночник. Комнату залил мягкий свет, заставив Эндрю зашевелиться. Он вынул руку из-под головы и прикрыл ею живот, плоский как стиральная доска. Гейл, загипнотизированная игрой мышц, стояла и ломала голову, много ли времени понадобится, чтобы у нее при виде этой картины начала выделяться слюна. Как у собаки Павлова…

— Опять?

Голос Эндрю, хриплый со сна, заставил ее подумать о двух головах на одной подушке и произнесенных шепотом словах любви. Гейл посмотрела в его лицо и ничуть не удивилась, увидев, что в его взгляде горит желание.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросила она.

Между ними что-то происходит. Что-то важное. Но Гейл уже было все равно, как называется это чувство. Имеет значение только одно: пламя, горящее в глазах Эндрю.

Он сел, подложил под спину подушку и оперся на изголовье кровати. Гейл вдохнула мускусный запах чистого мужского тела и почувствовала, что у нее закружилась голова.

Эндрю провел рукой по волосам.

— Думаю, хорошо.

Гейл полезла в сумку за тонометром, обмотала руку Эндрю выше локтя и застегнула манжету на липучку.

— Об этом судить мне. Головная боль прошла?

— Одна прошла, другая осталась.

Когда Гейл поняла, о чем идет речь, она подняла взгляд и застыла как завороженная. Его глаза светились фиолетовым пламенем. Мать-природа настоятельно требовала своего.

Эндрю взял ее за руку. Это прикосновение было бережным, но решительным. Гейл знала, чего он хочет. Потому что сама хотела того же.

— Нельзя, Эндрю… — Она опустила глаза.

Он приподнял темные брови, но, вместо того чтобы выпустить руку Гейл, начал лениво поглаживать ее кончиком большого пальца.

— Почему?

— Потому что у вас травма головы. Потому что, если я дам себе волю, я пропала.

— Гейл, поверьте, в данный момент мне хорошо, как никогда в жизни.

Она подняла глаза к потолку.

— Это чувство называется возбуждением. — Как будто она сама испытывает что-то другое…

— Не сомневаюсь, док.