Любовь после развода - Мария Николаевна Высоцкая

– Стройка уже началась. Говорю же, – сжимает мою ладонь, – я серьезно настроен. Ты мне нужна. Я все что угодно сделаю, чтобы ты осталась.

– Почему?

Лёша хмурится. Мой вопрос звучит не то что невпопад, скорее, трудно понять, к чему именно относится.

– Почему ты изменял? Неужели из-за того, как я одеваюсь? – улыбаюсь, рассматривая свои широкие брюки и такую же широкую вязаную кофту.

– Алин, давай мы не будем это обсуждать. Было и было. Главное, что впредь такого не повторится.

Лёшин телефон издает короткий писк. Вверху экрана появляется уведомление о сообщении.

«Котик, мы сегодня увидимся?»

Мы оба это читаем. Только реагируем по-разному. Я ухмыляюсь, а Ершов, стиснув зубы, вырывает у меня из рук свой мобильник.

– Было и было? – приподнимаю бровь.

Алексей сует руки в карманы, поворачивается ко мне спиной, меряет прихожую шагами, отдаляясь от меня на пару метров, а потом, круто развернувшись на пятках, очень быстро оказывается рядом, прижимая меня к стенке.

Замираю. Смотрю ему в глаза. Они у него стеклянные. Озлобленные на весь мир.

– Я же с тобой по-хорошему хотел. Цветы, фрукты, дом. Тебе нужно было просто заткнуться и не отсвечивать. Сидеть тихо и делать вид, что счастлива. Это так сложно? – повышает голос. – Так сложно быть нормальной женой и матерью, когда живешь на всем готовом? – отрывает меня от стены, а потом резко прижимает обратно. – Я тебя, дуру, из нищеты вытащил. В свой дом привел. Дал тебе право на нормальную жизнь, и вот это все твоя благодарность?

Бьюсь затылком. Не больно, но в ушах все равно звенит.

– Мне нужен этот ребенок. И ты его выносишь. Слышишь? Будешь жить, как я сказал. Ты моя жена, и ты должна делать все, что я скажу. Ты моя собственность. Я тебя с потрохами купил. Помни об этом!

Он снова меня встряхивает. В глазах темнеет в этот момент. Боль внизу живота невыносимая, меня словно раз за разом протыкают острыми лезвиями.

Хватаю воздух ртом, а ноги уже не держат. Только Лёшин стальной хват помогает не скатиться по стенке к полу.

Ершов орет, обзывает по-всякому, его основной тезис – я должна быть удобной. Молчать. Закрывать глаза на его похождения, играть в идеальную семью – и за это ни в чем не нуждаться. Никогда.

Он орет так громко, что в какой-то момент, мне кажется, начнет рвать на себе волосы.

Всхлипываю, а на губах улыбка. Хочется зарыдать, а выходит только рассмеяться.

Ершов прищуривается, встряхивает за плечи, до клацанья зубов, а когда отпускает, у меня не получается устоять на ногах. Падаю на пол, а картинка перед глазами исчезает.

Я проваливаюсь в темноту. Она убаюкивает. Кажется, что за последний месяц мне еще никогда не было так хорошо, как сейчас…

Открываю глаза в небольшой палате. Здесь только кровать, тумбочка и какой-то шкаф. Голова раскалывается.

Стены белые, свет выключен. Моргаю.

Обшариваю глазами пространство, медленно погружающееся в сумерки, и почти не чувствую ног. Кое-как сползаю на пол, чтобы посмотреть в окно. Толстые стеклопакеты. Ручки сняты. За окном заснеженный задний двор больницы. У крыльца стоит парочка мужчин в белых халатах. Курят.

Судя по тому, что на улице уже включили освещение, время близится к вечеру. Часов шесть-семь.

Упираюсь ладонями в подоконник. Слабость накатывает волнами. Я вроде и могу нормально передвигаться, а вроде и вот-вот рухну на пол.

Когда открывается дверь, вздрагиваю. Молодая медсестра зажигает свет и ахает.

– Вам нельзя вставать, Алина!

Девочка подхватывает меня под локоть и помогает добраться до кровати. Ложусь и сразу сворачиваюсь калачиком.

– Как себя чувствуете?

– Нормально. Наверное.

– Что последнее вы помните?

– Как потеряла сознание. В квартире. Что со мной? Я… – касаюсь своего живота.

Медсестра ловит мой взгляд.

– У вас произошло самопроизвольное прерывание беременности.

Киваю. Не чувствую облегчения или радости. Если только где-то в глубине души. Единственное, что понимаю в эту минуту: теперь Лёша точно отстанет. У него не осталось рычагов давления. Мы чужие.

Я превращусь в оборванку, которой была до встречи с ним, как любила говорить свекровь, но буду жить спокойно.

Это радует.

– Мы оставим вас здесь на ночь. Утром придет врач и оформит необходимые бумаги.

– Спасибо.

– Вам лучше поспать. Организм ослаб, ему нужен отдых.

– Где здесь туалет?

– Выходите, и по коридору направо. Сами справитесь? Дойдете?

Киваю. Из палаты мы выходим вместе. Медсестра все-таки доводит меня до туалета, а потом растворяется в стенах больничного коридора.

На обратном пути я замечаю врача, ту самую женщину, что убеждала меня, что я пожалею, если решусь на аборт. Она стоит у окна, а рядом Ершов. Он молча ее слушает. Осунувшийся, взгляд пустой.

Мурашки по телу от этой картинки. Не потому, что мне его жалко, нет. Я вижу его, и меня накрывает волной страха, доводящего почти до сумасшествия.

Хватаюсь рукой за стенку, и в этот момент они оба поворачиваются. Видят меня. Лёша стискивает челюсть, а врач касается его плеча, начиная шептать что-то активнее.

Как только оказываюсь в палате, забираюсь на кровать. Долго лежу и смотрю в темный потолок. Темнота спасает сейчас.

Я в ужасе жду, что Ершов придет сюда, но он не приходит. Ни через час, ни через два.

Не замечаю, как погружаюсь в сон, но впервые за последние дни мне снится родной дом. Мама, папа, детство. Картинки такие яркие и реалистичные. Я чувствую, как мне было хорошо тогда, в детстве. Наверное, поэтому утром просыпаюсь переполненная силами жить дальше и бороться. За себя. За свою свободу.

– Алина, – врач заглядывает в палату в девять утра.

Смотрю на нее и понимаю, что мне противно. Она была в сговоре с моим мужем.

– Здравствуйте, – отрезаю холодно. – Когда мне можно будет уйти?

– Сейчас мы все оформим. Это займет не более получаса.