Эдриан Маршалл - И неба будет мало

У мистера Уэллинга-старшего, с которым Джерри так ни разу и не встретился, даже был свой уголок в доме: на одной из полочек красовались его фотографии и даже стояло несколько школьных наград. Диана настолько трепетно относилась к воспоминаниям о бывшем муже, что Джерри иногда казалось, что его отец на самом деле умер, а вовсе не обзавелся новой семьей.

Впрочем, Уэллинг-старший всегда исправно платил алименты, а на сыновнее пятнадцатилетие даже прислал огромную железную дорогу с открыткой, на обратной стороне которой написал о своем горячем желании увидеть сына. Однако сын не захотел ни встречаться, ни играть с новенькой железной дорогой — предметом зависти друзей, собравшихся на его дне рождения. Возможно, и желание отца было не таким уж горячим, поскольку открыток с предложениями встретиться больше не приходило.

А Диана Уэллинг по-прежнему носила фамилию мужа и хранила на чистенькой полке его фотографии. Может, надеялась, что мужчина всей ее жизни когда-нибудь вернется, поставит на пороге чемодан и скажет: «Дорогая, я понял, что ты самая лучшая женщина на свете».

— Джерри, я спрашиваю, зачем тебе все это нужно?

— Что?

— Да ты что, не слушаешь меня? — раздраженно бросила Диана и, сделав глоток кофе, вновь поморщилась. — Господи, ну какая же все-таки гадость. Зачем тебе эта алкоголичка, дорогой?

Анжела Дженкинс отличалась не только громким голосом, но и, как ни странно, великолепным слухом. Джерри давно уже заметил, что слова «алкоголичка», «алкоголик» — да и вообще любое слово или словосочетание, так или иначе связанное с употреблением спиртного, — будили в ней неукротимую ярость.

Щеки почтенной дамы залил густой сетчатый румянец — на ее тонкой коже постоянно лопались сосуды, — а в глазах промелькнула такая злоба, что на секунду Джерри даже испугался, что миссис Дженкинс выпрыгнет из кольца подружек Ивон и как тигр набросится на них с матерью.

Однако движения миссис Дженкинс больше напоминали движения пантеры. Она мягко выскользнула из ограждения тел и осторожной походкой направилась в их с матерью сторону.

Диана не сразу почуяла опасность. Но, когда лицо Анжелы оказалось прямо перед ее лицом, она мгновенно собралась, приготовившись к бою.

Джерри нашел глазами Ивон. Она внимательно слушала Фиону Даффин и все еще не замечала гигантских туч, собравшихся над ее головой, точнее за ее спиной.

— Вы, кажется, говорили о моей дочери, мисс Уэллинг? — обнажила клыки Анжела.

— У вас отличный слух, миссис Дженкинс, — оскалилась в презрительной усмешке Диана. — Да, верно, о вашей дочери. Точнее, о ее дурных пристрастиях, в которых виноваты ее родители.

— Мама, может быть, не стоит.

— Помолчи, Джерри.

— Вы, кажется, назвали мою дочь алкоголичкой, мисс Уэллинг?

— Вам не кажется, миссис Дженкинс. Все так и есть. Или вы считаете, что женщину, которая хлещет неразбавленный виски стаканами, можно назвать как-то еще?

— А как можно назвать мужчину, который изменяет своей жене? Который швыряет в нее стаканами и оскорбляет ее? Об этом вы не думали, мисс Уэллинг?

— Я говорю лишь о том, что видела собственными глазами. А вы гнусно клевещете.

— Я клевещу?! — взревела миссис Дженкинс. — Нет, это вы врете, мисс Уэллинг. Врете, потому что вам не хочется признать очевидное: ваш сын самый настоящий подлец!

— Мой сын?!

— Ваш сын. Гнусный подлец и… — От недостатка слов Анжела решила перейти к действиям. Она вырвала из рук у Дианы стаканчик с недопитым кофе, и, бог знает, что случилось бы, если бы невесть откуда появившаяся Ивон не схватила бы мать за руки.

— Идиотка! Старуха сумасшедшая! — не сдержалась Диана, до которой дошло, что ее новенький бирюзовый костюм мог быть испорчен кофейными пятнами. — Теперь мне понятно, в кого такая дочь!

— Мама, успокойся. — Джерри подошел к матери и взял ее за руку. — Зачем было устраивать весь этот цирк?

— Можно подумать, это я его устроила, — покосилась Диана на Анжелу. — Эта сумасшедшая хотела меня убить.

— Горячим кофе? — хмыкнула Ивон.

— На вашем месте я бы вообще помолчала. Похоже, вы копия своей матери. Ах, забыла. От отца вы тоже унаследовали кое-что не очень приятное.

— Видно, и ваш сынок кое-что от отца перенял. Правда, ваш муженек просто собрал вещички и смылся к другой, а сынок оказался похитрее. Хотел и в лодку сесть, и рыбку съесть, — прошипела Анжела.

— Если она не замолчит, я сама ее убью! — побелев, как костюм миссис Дженкинс, прохрипела Диана.

— Да успокойтесь вы обе! — Джерри слегка встряхнул мать и покосился на Анжелу. — Хватит, уймитесь. Не лезьте не в свое дело.

— Ничего себе — не в свое, — оскорбилась Анжела.

— Мама, пожалуйста, пойдем, — умоляюще посмотрела на мать Ивон.

— Учтите, я не спущу вам оскорблений, — отрезала Анжела и, вырвав у дочери руки, наконец-то удалилась.

Диана тоже удалилась, чтобы побеседовать с адвокатом сына.

Ивон и Джерри молча посмотрели друг на друга. В руках Ивон держала тот самый злосчастный стаканчик с кофе, которым ее мать чуть было не облила ее свекровь. Джерри инстинктивно потянулся за стаканчиком и дотронулся пальцами до пальцев Ивон. Пальцы были теплыми, но Джерри знал, что они согреты не изнутри, а снаружи — кофе в стаканчике еще не успел остыть.

На секунду он испытал чувство такой острой жалости к себе и к Ивон, что ему мучительно захотелось сказать жене что-то теплое, ободряющее. Но она отдернула руку, и желание Джерри мгновенно испарилось.

— Я только хотел взять стаканчик, — мрачно усмехнулся он. — Не бойся, я не кусаюсь. Или ты уже сама веришь в то, что пытается доказать твой адвокат? Жестокое обращение. Разве я был жестоким? Разве я хоть раз ударил тебя?

Глаза Ивон стали какими-то пустыми, как беззвездное ночное небо перед пасмурным утром.

— Нет, не ударил, — покачала она головой. — У тебя талант: ты бьешь очень больно, но не руками. И синяков потом никто не видит.

— Да что ты говоришь, Ивон? — растерянно пробормотал Джерри. — О чем ты?

— О тебе, Джерри. Думаешь, что если ты меня не трогал, то все у нас было хорошо?

— Ну, положим, не все, — насупился Джерри. — Я и не говорил никогда, что все у нас хорошо. Но ты знаешь, Ивон, я не видел и не вижу никаких причин разводиться. Во всяком случае, тебе не в чем меня упрекнуть.

— Неужели? — саркастически усмехнулась Ивон. — Ты только что одну из них озвучил.

— Какую же?

— Ты врешь. А если ты не врал, то недоговаривал. Между нами всегда была стена из этих твоих недомолвок. Я никогда не могла с тобой поговорить — ты всегда уходил в себя. Не знаю, что ты там прячешь, — Ивон стукнула кулачком по своей груди, — но пускать туда ты не хочешь никого.