Нагиб Махфуз - Фараон и наложница

— Такое описание лишь подогревает мой интерес!

— Да вознаградят небеса Египта моего повелителя счастьем и красотой, — вздохнул Софхатеп. Его слова вернули мысли фараона к коршуну, и юный властелин оказался в плену волшебного ощущения и соблазна, подстегнутого изящным описанием, какое он услышал.

Таху украдкой взглянул на лицо своего повелителя, пока тот внимательно рассматривал предмет, оказавшийся в его руке.

— Мой повелитель, это всего лишь случайное совпадение, — заметил полководец. — Меня печалит то обстоятельство, что эта нечистая сандалия оказалась в ваших священных руках.

Софхатеп взглянул на своего коллегу хитрым самодовольным взглядом и спокойно изрек:

— Совпадение? Мой повелитель, да ведь само это слово употребляется слишком часто. Оно используется и для того, чтобы сказать, что слепой неожиданно споткнулся обо что-то, и для того, чтобы непременно объяснить счастливые любовные свидания и самые великие катастрофы. В руках богов не остается ничего, кроме самой малости логических событий. Однако, мой повелитель, так быть не может, ибо любое событие в этом мире, без малейшей тени сомнения, вызвано волей бога или богов. Исключено, чтобы боги вызывали событие, каким бы великим или незначительным оно ни было, ради тщеславия или в шутку.

Таху был вне себя и, едва сдерживая прилив безумного гнева, который грозил взорвать его спокойствие в присутствии фараона, заметил Софхатепу тоном, в котором звучали неодобрение и упрек:

— Неужели ты, могущественный Софхатеп, желаешь в этот самый благоприятный час занять мысли моего повелителя такими глупостями?

— Жизнь состоит из серьезных вещей и глупостей, — спокойно ответил Софхатеп, — точно так же, как сутки состоят из светлых и темных часов. Только мудрец, думая о важном, забывает о вещах, доставляющих ему удовольствие, и не губит прелесть удовольствия серьезными делами. Как знать, великий полководец, возможно, богам с самого начала известно о том, что наш повелитель любит прекрасное, и они послали к нему дивного коршуна с этой сандалией.

Фараон всматривался в их лица и, пытаясь внести в эту беседу веселую нотку, спросил:

— Неужели вы оба не можете прийти к согласию хотя бы на этот раз? Пусть будет так, как вы желаете, однако я надеялся, что молодой Таху станет разжигать мою любовь, а старший в летах Софхатеп — отговаривать меня от нее. Как бы то ни было, я чувствую, что должен согласиться с мыслями Софхатепа о любви в той же мере, что и со взглядами Таху относительно политики.

Когда фараон встал, оба советника тоже поднялись. Он бросил взгляд на огромный сад, который прощался с солнцем, погружавшимся за горизонтом на западе.

— Впереди ночь, она потребует от нас многих трудов, — сказал он уходя. — Увидимся завтра, а там видно будет.

Фараон удалился, неся сандалию в руке, оба советника почтительно раскланялись.

Советники снова остались наедине лицом к лицу — высокий Таху с широкими плечами и стальными мышцами и Софхатеп, красивый и стройный с глубокими ясными глазами и щедрой очаровательной улыбкой.

Каждый из них знал, что происходит в голове другого. Софхатеп улыбнулся, а Таху недовольно наморщил лоб, ибо полководец не мог оставить распорядителя двора, не сказав нечто такое, что избавило бы его от груза тревожных мыслей:

— Друг Софхатеп, ты предал меня, ибо не отважился достойно возразить мне.

Софхатеп приподнял брови и, отвергая подобное обвинение, произнес:

— Полководец, твои слова весьма далеки от правды. Что я знаю о любви? Разве ты забыл, что я — увядающий старик и Сенеб, мой внук, учится в университете в Оне?

— Как легко ты все сочиняешь, мой друг, но правда смеется над твоим ловким языком. Разве ты не влюблялся в Радопис, когда твое сердце еще не состарилось? Разве ты не обиделся, когда она одарила своей благосклонностью не тебя, а меня?

Не соглашаясь с полководцем, старик поднял руки и сказал:

— Твое воображение ничуть не уступает величине мышц на правой руке, но правда заключается в том, что если мое сердце однажды и благоволило этой куртизанке, то я поступил как мудрец, не ведающий жадности.

— Разве ты не поступил бы лучше, если бы из-за уважения ко мне не стал обременять разум нашего повелителя ложными мыслями насчет ее красоты?

Софхатеп казался удивленным. Он заговорил с искренним сожалением и тревогой:

— Неужели ты считаешь, что эта тема столь серьезна, или же тебе просто надоели мои шутки?

— Ни то ни другое, сударь, но меня все время печалит то обстоятельство, что между нами нет согласия.

Распорядитель царского двора улыбнулся и сказал с характерной для него выдержкой:

— Нас всегда будут связывать нерушимые узы — верность тому, кто правит на троне.

Дворец на острове Биге

Кортеж фараона исчез из виду. Статуи фараонов шестой династии убрали, и люди, стоявшие по обе стороны дороги, словно волны, ринулись навстречу друг другу, их дыхание смешалось, точно они были морем, разделенным Моисеем, и обрушились на головы своих врагов. Радопис приказала рабам возвращаться к ладье. Охватившее ее сердце волнение, когда появился фараон, продолжало бушевать, словно пламя, разгоняя горячую кровь по всему телу. Фараон оказался точно таким, каким она его себе представляла, — цветущим молодым человеком с гордым взглядом, гибким станом и рельефными мышцами.

Ей и раньше доводилось видеть его, в день великой коронации несколько месяцев тому назад. Он стоял в своей колеснице точно так же, как и сегодня. Он был высок и поразительно красив, а его глаза всматривались в далекий горизонт. Как и сегодня, в тот день ей хотелось, чтобы взор фараона отыскал ее.

Радопис не знала, почему желала этого. Потому ли, что ей очень хотелось, чтобы ее красота удостоилась заслуженной чести и уважения, или по той причине, что в глубине души она мечтала обрести в фараоне человеческое существо, узрев в нем предмет собственного поклонения, хотя тот и был окружен священными богами? Кто может понять столь страстное желание и столь ли это необходимо? Какова бы ни была настоящая природа желания Радопис, оно было честным, искренним и порождалось великой страстью.

Куртизанка на время погрузилась в свои мечтания, блаженно, не замечая, что ее небольшая свита изо всех сих пытается пробиться сквозь волнующуюся толпу, и не обращая ни малейшего внимания на тысячи людей, которые жадно и с огромным вожделением пожирали ее глазами. Оказавшись на ладье, она вышла из паланкина и отправилась в каюту, где уселась на небольшой трон, медленно, словно еще не освободившись от пут сна. Радопис слышала, но не слушала, смотрела, но не видела. Ладья скользила по тихим водам Нила и вскоре причалила у ступенек, поднимавшихся к саду ее белого дворца, жемчужины острова Биге.