Маргарет Мур - Распутник и чопорная красавица

— Вы, разумеется, проведете сегодняшнюю ночь на полу, — заявила она, поворачиваясь к нему.

Маклохлан, не сняв сапог, хлопнулся на кровать и закинул руки за голову, скрестив длинные ноги. Настоящий эгоист — совсем не думает о несчастной прислуге, которой потом придется отстирывать покрывало!

— Вы не забыли, что мы женаты? — спросил он, словно считал ее дурой.

Сжав кулаки, Эзме снова отвернулась к окну и стала смотреть на огромный дуб на краю двора.

С какой радостью она бы стерла с его лица самодовольную ухмылку!

— Пусть все окружающие думают что хотят, но на самом деле мы не женаты. Вы последний, за кого я бы хотела…

В голове промелькнула картинка: Куинн Маклохлан в той же позе, на том же месте, только совершенно голый. Он с улыбкой манит ее к себе…

— Чего вы бы хотели? — хрипло спросил он совсем близко от нее.

Эзме вздрогнула. Когда он успел встать?

— Вы последний, за кого бы я хотела выйти замуж, — ответила она. — Уж лучше остаться старой девой, чем стать женой грубого, высокомерного варвара! Ваше поведение в карете — лучшее тому доказательство…

— Вы, наверное, имеете в виду поцелуй?

Конечно, а что же еще? Как мог он предполагать, что может целовать ее и что ей придется по вкусу его нежеланная фамильярность? Однако его поцелуй ей понравился. Слишком, слишком понравился! Даже сейчас она не перестает вспоминать происшествие в карете и втайне надеяться на то, что он повторит попытку…

— Не только. Я имею в виду ваши дерзкие речи… и манеру горбиться.

— Господи помилуй! — насмешливо вскричал он. — Я и понятия не имел, что даже моя осанка заслужила ваш суровый приговор!

Решив, что не позволит себя запугать, она отвернулась от окна и увидела, что он стоит в двух шагах от нее и выглядит как живое олицетворение красивого джентльмена. Разумеется, его нельзя назвать джентльменом. Но ведь и она — не уличная девка. Она — сестра Джейми Маккалана и добродетельная женщина и ждет, что к ней будут относиться с уважением.

— Ваша дерзость совершенно неуместна — как и ваш поцелуй.

— Пусть неуместны, зато приятны.

— Для вас — возможно, но не для меня.

Казалось, его глаза загорелись кошачьим довольством, а улыбка сделала бы честь и сатиру.

— Лгунья!

— Вы несносны! — заявила Эзме, поворачиваясь к нему спиной и обхватывая себя руками.

— Вам понравилось, когда я вас целовал.

— Оставьте меня в покое! — отрезала она, не поворачиваясь.

— Мне тоже понравилось.

Она не должна его слушать. Все, что он говорит, нельзя воспринимать всерьез, как и чувства, которые способен возбудить человек вроде Маклохлана. Несмотря на его новый наряд и лощеную внешность, несмотря на то, что теперь ей легко верится в то, что он — сын графа, он по-прежнему остается мошенником и повесой, соблазнившим сотни женщин. Вот что ей нужно помнить, а не желание, какое пробудили в ней его губы!

— Убирайтесь!

— Вы ведь не серьезно.

— Серьезно, уверяю вас!

В дверь постучали.

Благодарная за то, что их прервали, Эзме прошла мимо Маклохлана и открыла дверь. Упитанный слуга внес на спине ее сундук с новыми платьями.

— Пожалуйста, поставьте в ногах кровати, — приказала она.

Другой слуга, вдвое толще и старше первого, принес саквояж Маклохлана, намного меньше, чем ее сундук.

— Поставьте рядом с сундуком жены, — велел он, дав слугам по мелкой монете.

Не обращая на Маклохлана внимания, Эзме сняла чепец, положила его на туалетный столик и начала вынимать из волос шпильки. Наверное, ей станет легче, когда она распустит волосы, — так было всегда.

Она поняла, что он наблюдает за ней.

— Вам обязательно глазеть на меня?

Он снова осклабился:

— Я тревожу ваш покой?

— Глазеть неприлично.

— Если уж вы критикуете меня за то, что я на вас глазею, — заметил он, — то и сами не должны смотреть на мужчину так, как смотрели на меня сегодня утром!

— Понятия не имею, о чем вы.

— Вы смотрели на меня так, словно представляли, как я выгляжу без одежды.

— Неправда! — вскричала Эзме.

В самом деле, тогда она думала о другом. Когда Маклохлан вошел в гостиную, она подумала, что в новой одежде и свежевыбритый он выглядит гораздо лучше.

Если бы она призналась в своих мыслях, то подхлестнула бы свое тщеславие, поэтому пришлось сказать лишь часть правды:

— Я беспокоилась о нашем путешествии и о предстоящем деле.

— Вы не считаете меня красивым?

Как он самоуверен! Он не заслуживает честного ответа!

— Нет!

Вместо того чтобы сокрушаться от горя, Маклохлан скривил губы в самой дьявольской, самой ликующей улыбке и шагнул к ней:

— В числе прочего я отлично вижу, когда со мной неискренни! Вот как вы сейчас, мисс Маккалан!

Эзме попятилась:

— Сегодня утром я вовсе не представляла вас без одежды!

Позже — да, представляла, но не утром.

— Совсем?

— Да! То есть… — Она ударилась о подоконник и поняла, что дальше отступать некуда. — Отойдите от меня! И не смейте меня целовать!

Он развел руками с видом оскорбленного достоинства, хотя в глазах его плясали лукавые огоньки.

— Мисс Маккалан, уверяю вас, я не стану вас целовать, если, конечно, вы сами меня об этом не попросите. И тогда уж я не стану ни в чем себя ограничивать!

— Вы… вы… вы! — Она ткнула в него пальцем, словно могла так прогнать его. — Держитесь от меня подальше, или я позову на помощь!

Он не двинулся с места, и его улыбка превратилась в гнусную ухмылку.

— Позвать на помощь вы, конечно, можете, но не забывайте, что окружающие считают нас мужем и женой. Что дает мне право делать с вами все, что я захочу!

Услышав его надменный, но исполненный невежества ответ, Эзме невольно обрадовалась:

— Ничего подобного! Среди прочего, по закону 1679 года о неприкосновенности личности, муж не имеет права лишать жену свободы с целью силой вынудить ее к супружеским отношениям!

Ее слова, отрезвили его, и ухмылка превратилась в мрачную гримасу.

— Да уж, кому и знать о таких вещах, как не вам! К счастью для нас обоих, я не собирался вас целовать.

— И кто из нас теперь лжет? — спросила Эзме, хотя и понятия не имела, хотел он в самом деле поцеловать ее или нет. — Только не думайте, будто я хотела сделать вам комплимент! — добавила она. — Вы, наверное, охотно поцелуете любую женщину от пятнадцати до семидесяти лет — причем без всякого предлога.

— Ну а вас, наверное, вообще никто и никогда не поцелует! — парировал он, после чего круто развернулся, вышел и сильно хлопнул дверью, как надменный, испорченный повеса, каким он, собственно, и был.