Натали Питерс - Опасное окружение

– Нет, я не ношу с собой ключей. Тебе придется расковать их.

Джек выругался.

– Тогда лучше оставим. Не хватало еще возиться с ковкой ради этого куска дряни. Ну ладно, Нильс, пока. В следующий раз увидимся на обратном пути.

Старьевщик помахал на прощание фонарем и побрел к своей повозке, а Джек направил шлюпку к гудящему пароходу. У борта он просто перебросил меня через поручни; сильные руки на палубе подхватили меня и бросили на грубые доски. Джек подбавил жару, и, когда давление в котле достигло нужной величины, большой гребной винт завращался, перелопачивая речную воду. Мы медленно поплыли вверх по Миссисипи.

– Когда пар станет по-настоящему хорошим, мы пойдем со скоростью пять миль в час против течения, – заорал Джек, перекрикивая грохот. – Пошли, я покажу, где ты будешь спать.

Мы обошли пышущую жаром печь. Ночь выдалась душной, и все трое мужчин на пароходе: Джек и двое его помощников, – были обнажены по пояс; тела их блестели от пота. Джек привел меня под хлипкий навес на носу судна.

– Здесь только одно одеяло, – объявил Джек. – Не вопи, если к тебе кто-нибудь ляжет под бок. Мы спим по очереди. Двое работают, один спит. Кто-то следит за котлом, кто-то ведет судно. Это мой корабль, – добавил Джек гордо. – «Золотой Орел».

Свет фонаря освещал его плоское, изрытое оспой лицо. Он схватил меня за плечи и притянул к себе, повернув мое лицо к свету.

– А ты ничего для полукровки, – протянул он. – Как тебя зовут?

Я опустила глаза. От него несло машинным маслом и виски. Руки его, громадные и мозолистые, огрубели настолько, что царапали мне кожу даже сквозь платье.

– Что, крокодилы отъели тебе язык? – спросил он. – Придется тебе вспомнить, как разговаривают, если хочешь получить от этой поездки удовольствие. А то мы, речные ребята, не очень-то любим заносчивых рабынь и выбиваем из них спесь кулаками.

Он притянул меня к своей промасленной груди, жаркой, как та печь посреди парохода, мы упали под навес, и он задрал мои юбки. Я пыталась задержать дыхание, чтобы только не чувствовать его запах.

Джек застонал, освобождаясь от семени. Я не открывала глаз, но и с закрытыми глазами я прекрасно представляла его самодовольную улыбочку. Я достаточно знала мужчин и не раз наблюдала, с каким надменным видом они застегивают гульфик, сделав дело. Я ненавидела их всех, каждого из них.

– Не бойся, – заверил меня Джек, – я не подпущу тех двоих скотов к тебе.

Я рассмеялась бы ему в лицо, если бы могла.

Мы медленно продвигались вверх, часто останавливаясь для того, чтобы пополнить запас дров, которые прожорливое чудовище пожирало в неимоверных количествах, и поменять виски на продукты. Днем Джек заставлял меня работать, а ночью использовал на полную катушку. Остальные двое меня не трогали. Я ненавидела Речных Крыс, как они сами себя называли, но была жива, а значит, могла мечтать о спасении и мести.

Когда мы добрались до Мемфиса, Джек неожиданно решил меня продать.

– Мне нужны деньги, Француженка, – объяснил он. На пристани он устроил импровизированный аукцион.

На мне была мужская рубаха без пуговиц, завязанная под грудью узлом, и юбка, сшитая из мешка. Щека моя опухла, не успев зажить с того последнего раза, как Джек побил меня, а волосы свалялись. Я была отвратительна самой себе, но мужчины, владельцы барж, баркасов и паромов, находили меня красивой.

– Я купил отличную, почти белую рабыню с Гаити, – хвастал Джек. – Она хорошенькая, как персик, и выносливая, как скала.

В чем-то мой хозяин был прав: жизнь на пароходе так закалила меня, что из меня теперь, наверное, можно было гвозди ковать.

– Эй, парни, – продолжал Джек, – подойдите поближе. Улыбнись мальчикам, Француженка. Что скисла, как промокший мокасин?

– Сколько ты просишь за нее? – спросил кто-то.

– Триста наличными, – объявил Джек. – Подойдите и посмотрите получше. Скажи что-нибудь, Француженка. Пусть ребята послушают, как красиво ты говоришь.

– Пятьсот долларов тому, кто привезет меня в Новый Орлеан к Жану Лафиту, – сказала я. – Я не рабыня….

Слова мои потонули в дружном смехе. Джек хлопнул меня по заду.

– Видите, парни? Ну разве не классная маленькая чертовка? Говорит как настоящая новоорлеанская шлюха.

Мужчины сгрудились вокруг нас. Кто-то, пользуясь тем, что Джек отвернулся, ущипнул меня за грудь. Я выругалась и двинула его ногой, а Джек с удовольствием добавил моему обидчику, так что бедняга упал.

– Я – француженка! – закричала я. – Я была замужем за богатым плантатором! Мои враги устроили заговор! Прошу вас, выслушайте меня!

Но никто меня не слушал. Они находили меня забавной: то, что я была немного не в себе, только добавляло мне пикантности. Торг пошел веселее. Наконец меня за двести восемьдесят долларов купили два неуклюжих брата, владельцы кильбота. Они собирались перепродать меня в Иллинойсе, где цены на рабов были повыше. Братья по очереди били и насиловали меня, так что следующему своему владельцу я досталась едва живой. Из Кейро вверх по реке я плыла с крючконосым хозяином, который днем любил порассуждать о том, что надо умерщвлять плоть во имя Спасения, а ночью начисто забывал обо всем, насилуя меня каждый раз, перед тем как уснуть.

Ни один из моих хозяев не отважился снять с меня кандалы, справедливо полагая, что при первой же возможности я попытаюсь убежать. Меня называли мулаткой и считали шлюхой из новоорлеанского публичного дома и даже рабыней, сбежавшей из дома высокопоставленного лица. Последнее предположение мне казалось наиболее забавным. Каждому своему новому хозяину, вернее, каждому, кто готов был слушать меня хотя бы две минуты, я рассказывала историю о богатом муже и заговоре против меня. Я обещала своим слушателям богатое вознаграждение за возвращение в Новый Орлеан и вскоре стала известна как сумасшедшая рабыня из Нового Орлеана. Я выглядела так, будто всегда носила цепи, поэтому ничего удивительного не было в том, что мне никто не верил.

Мой крючконосый хозяин Старкер повез меня вверх по Огайо, намереваясь обменять на меха в Уилинге, в Западной Виргинии. Уилинга мы достигли к июню 1813 года.

Старкер погнал меня к причалу, где проходил меховой аукцион, ругая за то, что я не могла идти быстрее. Я в ответ лишь указала на железные браслеты на ногах, от которых на щиколотках образовались незаживающие раны. Он в ярости избил меня, но я продолжала спокойно улыбаться, следуя за ним черепашьим шагом.

Уилинг ничем не отличался от других городков, расположенных вдоль Миссисипи и Огайо. Дома едва ли были лучше бараков для рабов в «Ля Рев», а улицы в дождь превращались в грязные канавы. Леса и горы подступали вплотную к городам – этим жалким островкам цивилизации. Все увиденное мной укрепило меня в мысли, что американцы недалеко ушли от дикарей. Мужчины были грубы, а женщины выглядели изможденными и усталыми. Большую часть населения этих мест, похоже, составляли бродяги, которые пришли в эту огромную, неосвоенную и пустынную страну в поисках лучшей доли.