Ольга Клюкина - Сапфо, или Песни Розового берега

Немыслимо женщине сиять красотой и ловить на себе восхищенные взгляды в то время, когда ее родная душа бредет, содрогаясь, по подземному царству.

Но тогда, в скорби по маленькой Тимаде, Филистина разодрала свое нежное личико так сильно, что у нее потом еще долго на щеках виднелись глубокие, розовые шрамы.

Но какая причина у нее сейчас так сильно изводиться?

— Ах, я знаю, я все знаю, что вы обо мне думаете, — ответила на немой вопрос подруг Филистина. — Конечно, вы ничего такого сейчас не говорите и никогда не скажете вслух, но все равно, но все равно будете молча думать так обо мне…

— Что ты имеешь в виду, родная? — подсела Дидамия к подруге на небрежно прикрытую кровать, обложенную детскими игрушками. — Ты что-нибудь от нас скрываешь? Может быть, ты не любишь Леонида? Может, он взял тебя силой, или хитростью, и теперь держит в страхе? Скажи, Филистина, в чем дело? Пока мы вместе, мы сумеем тебе помочь… Так ты его не любишь?

— Ах, люблю, — вздохнула Филистина. — В том-то и дело, что я по-настоящему влюблена в Леонида и ни о каком принуждении не может быть и речи.

— Но в чем же тогда дело? — удивилась Сапфо.

— Потому что я знаю, вижу, что вы не верите мне! — воскликнула Филистина в отчаянии. — Вы думаете, что у меня так же, как с Митридатом, но теперь все, все совершенно по-другому! А я не хочу, чтобы вы думали, что я продажная женщина! Нет, не хочу!

— Что ты говоришь, Филистина? — погладила руку подруги Дидамия. — Мы вовсе так не думаем!

— Нет, не дотрагивайся до меня, — отдернула руку, вздрогнув, словно от ожога, Филистина. — Ты сильная! Я знаю, вы все сильнее, чище меня и лучше меня. Но я не виновата, что привыкла жить в роскоши, и не могу даже в мыслях представить себя бедной — да, да, это правда, и поэтому такие, как Митридат, всегда находили путь к моей спальне…

— Конечно, не виновата, — успокоила Дидамия. — Ведь ты же родилась в богатой, знатной семье, и лишь позже твой отец случайно разорился. Мне легче, Филистина. Свое детство я провела, питаясь сухими маисовыми лепешками, и поэтому каждый пирожок, испеченный нашей кухаркой Вифинией, мне кажется слаще меда. Труднее всего человеку расставаться со своими привычками — и ты ни в чем не должна себя винить.

— Да, и к тому же я не виновата, что люблю мужчин не меньше, чем женщин! — отчаянно всхлипнула Филистина. — И я ничего не могу с этим поделать. Сапфо, скажи, ну что я должна теперь делать?

— Ничего, жить, — улыбнулась Сапфо. — И постараться быть счастливой. Лишь философы наподобие Эпифокла представляют любовь в виде четких геометрических фигур и склонны отделять одно от другого. Но ведь в душе женщины невозможно провести никаких границ или четких линий. Это — как море… И, наверное, в этом наше великое счастье… и несчастье тоже.

— Но дело не только в одной любви! — воскликнула Филистина. — Нет, не только! Я мечтаю родить ребенка, Сапфо! Когда-то, раньше, я не хотела, а точнее, боялась, но теперь желаю иметь своего ребенка больше всего на свете. Как бы я ни любила своих подруг, но ни одна женщина не сможет подарить мне сына или дочь!

— Не надо так громко кричать, Филистина, — одернула пришедшую в настоящее исступление подругу Дидамия. — Ведь мы и так тебя слышим и видим, и не возражаем тебе…

— Ах, Дидамия, нет, нет! На самом деле никто не видит, как я тут забавляюсь со своими куклами, представляя, что это мои дети! — выпалила Филистина, распахивая хитон и обнажая полные, великолепные груди. — А порой я беру в руки свои груди… О! Я никому раньше не говорила! И я глажу их, лаская соски, представляя, что их жадно хватает мужской рот, а потом тычутся нежные детские губы, и издаю в одиночестве стоны бессилия… Нет, нет, я не должна вам этого говорить…

— Успокойся, не надо плакать, — проговорила растерянно Сапфо, не зная, какие ей сейчас подобрать нужные слова утешения.

Она хотела сказать, что скоро Филистина выйдет замуж, обретет счастье, детей, настоящую полноту жизни, и тогда…

Но тут Сапфо услышала, как за дверью закашлялась и зашуршала веником старая Диодора.

— Эх, гарпии всех раздери, — сказала вслух Диодора, как бы обращаясь к самой себе. — И как только наш дом еще не утонул от бабских слез? Хоть бы один мальчонка какой, что ли, у нашей Филистинушки народился, чтобы было кому пускать в этих слезах кораблики и строить насыпи, а то впору и потопнуть совсем…

Сапфо тихо засмеялась.

Правда, она снова не поняла, то ли Диодора подслушивала весь разговор, то ли просто случайно проходила мимо и бормотала о своем?

Даже Филистина не выдержала и, быстро запахнув хитон, светло, сквозь слезы улыбнулась подругам.

Сапфо вышла в коридор и подозвала старую служанку.

— Диодора, у меня есть к тебе небольшая просьба. Когда с прогулки вернется моя дочь, Клеида, попроси, чтобы она на время отдала тот браслет, который украшает ее руку, и отнеси его в комнату Сандры.

— Зачем? — удивилась Диодора.

— Сандра как раз делает священную воду — она нарочно приказала собрать воду, которую вчера использовали для тушения жертвенного огня, но туда для очищения нужно непременно положить какой-нибудь серебряный предмет.

— Мало в нашем доме, что ли, других серебряных безделушек? Нет, надо непременно раздевать мою вишенку… — начала было Диодора, обращаясь куда-то в пространство и лишь одним подслеповатым глазом косясь в сторону Сапфо.

— Сделай, как я сказала, — настояла Сапфо. — И скажи Клеиде, что я вскоре верну ей браслет, просто я забыла про просьбу Сандры о браслете. Наверное, я тоже старею, Диодора, и теряю память…

Сапфо нарочно так сказала, чтобы услышать горячие возражения старой служанки, но та только молча покачала головой и с пониманием вздохнула.

— Сегодня выдался безумный день, Диодора, — придумала Сапфо еще одно оправдание. — На редкость суматошный день, и я, наверное, впервые в жизни мечтаю, чтобы время побежало быстрее и поскорее унесло его с собой.

Глава десятая

ХИМЕРЫ

Но странные события «безумного дня» не собирались прекращаться, а наоборот, словно набирали новую силу.

Уже под вечер Сапфо вдруг услышала, что за стеной, в комнате Глотис, раздались какие-то раздраженные крики и ругань, и поспешила туда, чтобы узнать, в чем дело.

Картина открылась вовсе не из приятных.

Совершенно разъяренная Глотис, как маленькая фурия, стояла посередине комнаты, держа в руках осколки, топала ногами и кричала на Гонгилу, которая сидела, в страхе закрыв лицо руками.

— Ты только погляди, Сапфо! — возмущенно выкрикнула Глотис, заметив замершую в дверях Сапфо. — Нет, ты только погляди на эту негодяйку: она разбила мою любимую вазу! Никто даже не представляет, Сапфо, сколько я вложила в нее труда и души! И вот, вот что от нее теперь осталось!