Елена Домогалова - Регина

До сих пор при мысли об этом земля начинала качаться под ногами.

Филипп залпом допил вино и снова потянулся за бутылкой. Неслышной тенью в комнату скользнула Анна, опустилась, по привычке, на маленькую скамеечку рядом с его креслом, положила локти ему на колени и склонила голову на руки.

— Филипп, ты всегда был для меня самым лучшим другом. Ты был единственным, кто поддержал меня, когда умер мой муж. Почему сейчас ты отвергаешь мою помощь? Я вижу, что тебе плохо, что приехавшая с тобой девушка не просто тяжело больна. Её избили и бог знает, что ещё с ней сделали. По-моему, она не в себе. И ты из-за неё тоже сходишь с ума. Объясни мне, что происходит? Пожалуйста.

Он погладил пушистые волосы кузины. Помолчал. Но ему нужно было выговориться. К тому же Регине сейчас нужен был женский уход. Анна была неопытна, не слишком умна, но доброта и отзывчивость искупали сполна эти недостатки.

— Эта девушка, Регина, моя невеста. С ней случилось несчастье. Во многом вина за это лежит на мне. Меня не оказалось рядом, когда ей так необходима была защита. То, что она осталась жива — чудо. Но она сейчас на грани, её может сломать неосторожное слово, и я не знаю, как ей помочь. Знаю только, что без неё я не смогу прожить ни одного часа.

— Тогда почему ты сейчас не рядом с ней?

— Потому что я не знаю, что делать. Я растерян. И боюсь услышать упрёки в том, что не защитил её. Или что моя помощь ей уже не нужна, что сделаю ей только хуже. Моё сердце рядом с ней, но мои ноги словно приросли к полу и руки дрожат, я не в силах сделать и шага к её комнате. Наверное, я трус…

Анна поднялась со скамьи, поцеловала кузена в лоб.

— Ты не трус и никогда им не был. Ты и сам это знаешь. И если твоя девушка любит тебя, она не станет упрекать тебя во всех бедах этого мира. Но если ты и сейчас оставишь её одну, тогда она тебя точно не простит. И будет права. Она плачет и никого не впускает в комнату. Я боюсь за неё. Но ты… Ты любишь ее, и значит, найдёшь нужные слова. Иди.

Филипп посмотрел на бутылку кларета, но засомневался в его целебной силе и поставил кубок на пол. Анна была права: нельзя сейчас оставлять Регину наедине с её болью и страхом. Он поднялся в западное крыло замка, где отвели комнаты для графини, постучал в дверь. Из комнаты доносились приглушённые, отчаянные рыдания и неразборчивые вскрики, разрывавшие сердце.

— Регина, — с трудом справляясь с комком в горле позвал он, — открой. Это я, Филипп. Регина, пожалуйста, открой. Я всё равно войду, даже если мне придётся выломать эту чертову дверь.

Плач за дверью затих. Минуту-другую ничего не происходило, не слышно было ни единого звука. За эти минуты Филипп едва не поседел, он уже приготовился выбивать дубовую дверь, когда прошелестели лёгкие шаги и загремела задвижка.

В дрожащем золоте свечей на пороге стояло заплаканное, дрожащее существо и в распахнутых глазах его плескался ужас. Филипп на подкашивающихся ногах ввалился в комнату, обнимая Регину и почти выкрикнул:

— Господи, да что с тобой такое?!

— Мне страшно, — снова расплакалась она, цепляясь за его рубаху.

Он подхватил её на руки, донёс до кресла, усадил, закутал в огромный шерстяной платок, заботливо положенный перед отъездом Франсуазой. Регина уткнулась в него носом и заплакала ещё сильнее: платок отчётливо пах домом, кормилицей и прошлым безмятежным покоем. Всем тем, что уже никогда не повторится.

— Филипп, — сквозь всхлипы разобрал он, — я не хочу больше жить.

Мир рухнул. Сильная, яркая, жизнерадостная, упрямая графиня де Ренель сдавалась. И тогда Филипп восстал, бросая вызов ей самой и вспоминая уроки герцогини Монпасье, говорившей, что "победить Регину может только сама Регина". Для того, чтобы спасти эту обессиленную и гибнущую девушку нужно было вызвать к жизни прежнюю, гордую и непокорную. Он вытащил её из кресла, подтолкнул к окну.

— Смотри, — кивнул он в ночь за окном.

Во всё беззвёздное необъятное небо расцвела рваная полоса молнии. Оглушительный удар грома сотряс ночь так, что задребезжали стёкла в витражах. Дикий, похожий на вырвавшегося из Ада древнего демона ветер буйствовал в мире за стенами замка. Снова молния и снова громовой раскат. Деревья раскачивались так, словно хотели нагнуться до земли, поклониться стихии и вымолить себе жизнь. Ветер ломал их ветви, срывал с дальних крестьянских хижин пучки соломы, поднимал и катил по земле вязанки хвороста. Молнии сверкали всё чаще, так что вскоре стало светло, как днём, от их тревожного огня.

— Посмотри, — повторил Филипп Регине, заворожённой зрелищем ревущей стихии, — эти деревья вот-вот сломаются, ветер гнёт и отрывает их ветви, а самые слабые побеги вырывает из земли с корнем. Кого-то, возможно, сегодня убьёт молнией, возможно, сгорит дерево или дом, задетые ею. Через минуту начнётся проливной дождь и травы, цветы, молодые виноградные лозы просто вымоет из земли и унесёт бурлящий поток. Для кого-то эта ночь станет концом света. Но ведь жизнь не закончится сегодняшней ночью. Завтра взойдёт солнце и отогреет умытую дождём землю. Выжившие травы, напоенные досыта водой, поднимутся ещё выше и станут ещё зеленее. Утром ты увидишь, как прекрасен мир после дождя, как свеж воздух после грозы. В твоей жизни тоже была такая грозовая ночь, но ты должна проснуться и увидеть, что она кончилась. Что уже давно утро.

Но Регина упрямо мотала головой:

— Я не дерево. Я не виноград. Я была женщиной. А теперь я никто. Меня растоптали и смешали с грязью. Вы все внушали мне, что красота — моё оружие и я всесильна, что я богиня. А мне объяснили, что я — ничто. И моя красота всего лишь предмет чьих-то грязных утех. За всю жизнь никто и никогда, даже в монастыре, не смел поднять на меня руку. В ту ночь меня избили, как приблудную собаку. И король показал своим миньонам, что я не женщина. Я не хочу жить в мире, где я никто.

Филипп повернул её лицом к себе:

— Послушай меня внимательно. Ты думаешь, что только с тобой случилась беда? Что с тобой одной судьба обошлась несправедливо жестоко? И ты первая, кого уронили в грязь и унизили сильные мира сего? Но на свете каждый день кого-то избивают, насилуют, лишают жизни, чести, имущества, дома, семьи. Мир жесток ровно настолько же, насколько и прекрасен. Да, ты не заслужила такого оскорбления и такой боли. И никто этого не заслуживает. И нельзя с этим мириться и невозможно это забыть. Но раз уж так случилось, то надо научиться с этим жить. Кто знает, что ждёт тебя завтра, через неделю, через пять лет? Быть может, впереди у тебя такое ослепительное счастье, что ты и думать забудешь о случившемся. А может, тебя ждут такие испытания, что эта боль покажется ничтожной малостью. Один Бог знает, что уготовано нам. Но нельзя из страха перед будущим и от обиды на прошлое отрекаться от жизни.