Марго Арнольд - Падший ангел

Я молчала. Да и что я могла сказать? Как могла объяснить ему, что готова променять неделю жизни с Дэвидом на всю жизнь с Ричардом? Это не объяснить словами, это можно только чувствовать. Лишь в одном я была абсолютно уверена: что люблю только Дэвида и никого больше.

– Бесполезный разговор, Джереми, – только и смогла я произнести унылым тоном. – Я не променяю своей свободы ни на одного мужчину.

– Свобода! – громко хмыкнул Джереми. – Нет, вы только посмотрите на нее. Да у тебя свободы не больше, чем у раба, пока ты таскаешь на пальце это дурацкое обручальное кольцо, которое дал тебе Прескотт.

– Это не обручальное кольцо, а всего лишь колечко с девизом, – сказала я упрямо, хотя слова Джереми больно ранили меня. – Если бы было обручальное, то никакая сила на свете – ни океан, ни континент, ни человек – не разлучила бы нас.

– Ах, как трогательно! – продолжал ерничать Джереми. – Уже три года от него ни слуху ни духу. Стало быть, ты веришь, что ваши чувства взаимны. Он тоже любит и тоскует. Как же!

– А почему бы мне не верить в это? – вспылила я. – Мы не договаривались писать друг другу.

– Ну, если так, то это во всех отношениях замечательный человек, – фыркнул Джереми. – Могу лишь надеяться, что он скоро вернется и ты сама во всем убедишься – для собственного блага. Голос разума бессилен перед женским упрямством, и иных способов разубедить тебя не существует. А, впрочем, зачем стараться? Ведь жизнь – твоя, вот и разрушай ее собственными руками. Я же больше не скажу тебе ни слова.

– Ты прав, – откликнулась я, не повышая голоса, потому что не хотела с ним ссориться. – Жизнь – моя, и не знаю, хорошо это или плохо, но я должна жить собственным умом.

Однако слова Джереми глубоко засели в моей памяти, и не могу сказать, что я возвращалась в Солуорп-корт в безмятежном расположении духа.

17

Война наложила на Лондон тяжелый отпечаток. Повсюду были видны признаки нищеты и лишений. Улицы запестрели разноцветными мундирами всевозможных родов войск. Ползли слухи, что Англия наконец предпримет шаг, предложенный много лет назад Генри Шарденом, и собственными силами откроет второй театр боевых действий в Европе.

Слухи пока не подтверждались, но нервы лондонцев были напряжены от страха и ожидания. Я же, как обычно, видела даже в этом личный интерес, гадая, не вернут ли королевскую артиллерию домой ввиду изменившейся обстановки.

Приехав обратно в Вустершир, я словно попала в другой мир. Все разговоры здесь по-прежнему были об урожае, охоте и налогах. Лишь случайно мелькнувший мундир солдата или офицера Вустерского полка, приехавшего домой на побывку, служил напоминанием, что где-то продолжается война.

Вместе с Ричардом мы исправно посещали балы и иные увеселения в Вустере, от которого до Солуорпа было всего пять миль, или в небольшом курортном местечке Дройтвич. До него было еще ближе – две мили в противоположном направлении. Как и следовало ожидать, мое затянувшееся пребывание в Солуорпе дало пищу всевозможным пересудам, подчас довольно грязным. Подозреваю, что достойную лепту в это дело внесли несколько проживавших по соседству дам, которые сами имели виды на богатую добычу в лице Ричарда. Однако Ричард и, как ни странно, Джон Принс неизменно вставали на мою защиту, давая сплетникам резкий отпор, а потому желающие позлословить по моему поводу предпочитали шушукаться у себя дома, не вынося сплетен за порог. К тому же статус полковничьей вдовы придавал моей персоне немалый вес. В «графском» обществе Вустера у меня нашлось немало поклонников. Сам Ричард чувствовал себя не очень удобно и продолжал уговаривать меня выйти за него замуж, заводя об этом разговор в среднем один раз в месяц.

– Мне не нравится скрывать чувства к тебе, – жаловался он. – Я хочу показать тебя всему миру как свою жену, хочу, чтобы все видели, как сильно я тебя люблю, как горжусь тобой. Мне до чертиков надоело прятаться по темным углам да чуланам.

Но я оставалась непреклонной.

В начале мая я была занята приготовлениями ко дню рождения Артура, которому исполнялось четыре года, и на несколько дней поехала в Лондон за покупками. Поскольку в прошлый раз мы расстались с Джереми довольно холодно, на сей раз я решила навестить его лишь за день до отъезда.

Старик приветствовал меня не слишком дружелюбно, и первые его слова ножом вонзились в мое сердце.

– Ну, как там поживает Прескотт? – хмуро спросил он.

– О чем ты? Откуда мне знать? – застыла я в недоумении.

Он удивленно поднял брови.

– Ведь королевская артиллерия уж месяц как вернулась, а сегодня, кажется, вновь снимается с места. А я-то решил, что именно поэтому ты ко мне и пожаловала. Ну, думаю, опять влипла, вот и пришла просить о помощи.

Едва не лишившись чувств, я опустилась на стул.

– Я никогда не прощу тебе, если ты врешь, Джереми, – пролепетала я заплетающимся языком.

– С чего бы мне врать? – Он сердито зыркнул из-под насупленных бровей. – Тебе нетрудно будет проверить. Так, значит, ты не была с ним и даже не видела его?

Я тупо покачала головой.

– Не веришь мне – пойди узнай сама, – выразительно пожал он плечами.

За всю долгую историю наших отношений это было единственное зло, которое причинил мне Джереми. Я так никогда и не узнала, сделал ли он это невольно или намеренно. Джереми не солгал. То, что артиллерийский полк вернулся и в течение месяца находился на родине, было правдой. Я сама это выяснила. Однако мне тогда не удалось узнать, что Дэвида Прескотта не было среди возвратившихся.

Сэр Артур Уэлсли,[34] начиная новую кампанию в Португалии, отчаянно нуждался в опытных офицерах. Некоторых из них он призвал прямо на поля сражений. Среди тех, кто отправился в Португалию, был и Дэвид. Но я не знала этого. И для меня это стало катастрофой.

Обратный путь в Солуорп я вспоминаю как самое невеселое путешествие в моей жизни. «Я вернусь и найду тебя, где бы ты ни была», – звучали у меня в ушах его слова. Вот он и вернулся, но даже не подумал разыскать меня. Более того, не появился у наших общих друзей, не поинтересовался, как я живу без него, – это я тоже выяснила. Он не написал ни единой строчки, чтобы сообщить мне о своем приезде. Все это могло означать только одно: его любовь ко мне умерла, и то, что было между нами в ветхозаветные времена, стало для него невозвратным прошлым. Я лихорадочно пыталась найти хоть какое-то оправдание его поведению, но ничего не придумала. Ничего, кроме беспощадной правды: он или мертв, или разлюбил меня. Мне казалось, что я сама близка к смерти, но тут в ушах зазвучали едкие слова Джереми. Раненое самолюбие заставило меня расправить плечи. Я попыталась стащить с пальца и выбросить дурацкое колечко с надписью, но оно никак не снималось.