Джулия Лэндон - Грешный ангел

— Мы… заключили соглашение, но… но я считаю, это неразумное соглашение.

— Неразумное, — согласился он.

— Вы… вы действительно так считаете? Я думала… думала, вы на меня рассердитесь. Но я не вынесла бы, если бы вы каждый день задавались вопросом, не… не…

Магнус слегка улыбнулся.

— Я бы все прочитал в ваших глазах, уверяю вас, — мягко произнес он. Лорен, охваченная стыдом и смятением, опустила голову. Магнус вздохнул и провел по ее руке большим пальцем. — Я надеялся, что вы когда-нибудь ответите на мое чувство, но больше в это не верю. Вы слишком сильно любите его. — Она подняла глаза, и они встретились с его ясными синими глазами. — Мне казалось, что я знаю, чего хочу, — жену, которая подарила бы мне наследника, и ничего больше. Но теперь понял — я хочу, чтобы та, на ком я женюсь, отвечала на мое чувство. Я хочу видеть нежность в ее глазах, когда она смотрит на меня. Я не хочу, чтобы мои прикосновения вызывали у нее отвращение.

— Ах, Магнус, — прошептала она, и на манжету его упала крупная слеза. — Мне так жаль! Я не должна была… я не собиралась…

— Лорен, — сказал он. — если бы у вас был выбор… Но мы не планируем важные события нашей жизни, они происходят сами по себе. Наверное, вы не можете изменить свое сердце, так же как и я. Но… — он судорожно сглотнул, — не стану отрицать, я разочарован. Однако не могу винить вас в том, что вы следуете велениям сердца. — Он медленно поднес ее руку к губам, задержал их на ладони и отпустил. — Я поговорю с вашим дядей, — сказал он, вставая. Он помолчал, его синие глаза в последний раз скользнули по ее лицу, а пальцы легко погладили по щеке. — Берегите себя, дорогая. Если будете в Баварии, обещайте навестить меня. Картофельный Человек скучает по вас.

Лорен улыбнулась дрожащими губами.

— Обещаю, — прошептала она.

Говорить больше было не о чем; он повернулся и вышел. А Лорен наконец-то дала волю чувствам, и потоки слез облегчения, смешанного с раскаянием, изливались до тех пор, пока силы окончательно ее не покинули.

Несколько дней Лорен была словно в оцепенении. Раскаяние, сожаление и все обостряющееся чувство потери ни на минуту не оставляли ее. Дети смотрели на нее широко открытыми глазами и говорили при ней только шепотом. Миссис Питерман попробовала вызвать у Лорен улыбку какой-то неуместной шуткой, но тут же оставила ее в покое, сокрушенно покачав головой. Мистер Голдуэйт, пронюхав о случившемся, не замедлил явиться с целой охапкой увядших маргариток. Но очень скоро ретировался.

Даже Итан, считающий каждый пенс, ни разу не упрекнул Лорен за потерю годового дохода, обусловленного в брачном договоре. Он, судя по всему, утешился солидной суммой, подаренной Магнусом Роузвуду.

Пол внимательно наблюдал за сестрой, видимо, опасаясь, как бы она не сорвалась из-за какого-нибудь пустяка, и имел на это все основания. Только Руперт иногда разговаривал с ней, потому что понятия не имел о случившемся и не замечал, какое мрачное у нее лицо. Прошло несколько дней, и Лорен поняла, что должна отвлечься от своих дум и чем-то заняться. И занялась вареньем.

Она варила и варила его, каждое утро посылая детей собирать плоды, до тех пор, пока они не обобрали подчистую все яблони, виноградные лозы и плодовые кусты. Дважды Руперта отправляли в Пемберхит за банками, и в карманах его звенели монеты, выданные Полом.

Как-то утром, когда Лорен помешивала клубничное варенье, в кухню вошел Итан и тяжело опустился на деревянную скамью, отчего банки, аккуратно расставленные рядком на столе, звякнули, стукнувшись одна о другую. Устроившись поудобнее, он сложил руки на своем огромном животе. Лорен ждала, когда он заговорит, но, не дождавшись, снова стала помешивать деревянной ложкой варенье.

— Пол уезжает в Лондон, — неожиданно выпалил Итан. Лорен, слегка удивившись, взглянула на него через плечо. — Лорд Доулинг сообщил, что до Рождества не вернется из Америки, именно до этого времени он и взял плату за наем дома.

— Зачем же Полу ехать в Лондон? — безразлично спросила Лорен, ставя на подоконник очередные банки. Итан нетерпеливо махнул рукой.

— Говорит, инвестиции. А я думаю, его тянет в игорные дома. Вообразил себя прожигателем жизни.

Лорен кивнула и наклонилась над большим тазом, в котором стерилизовала банки.

— Через две недели парламент прерывает работу, — продолжал Итан, — и, насколько я понимаю, это твой последний шанс.

Лорен нахмурилась, досуха вытирая банку льняным полотенцем.

— Магнус вложил в Роузвуд весьма солидную сумму. Надеюсь, вы удовлетворены, — равнодушно проговорила она. Губы дядюшки изогнулись в легкой улыбке.

— Я не собираюсь искать тебе жениха.

— Вот и прекрасно. Если вам это неизвестно, могу сообщить, что я теперь в Лондоне persona non grata[1] , — сказала она с некоторым раздражением.

Он кивнул, и легкая улыбка на его лице уступила место широкой ухмылке.

— Возможно. Но я повторяю: это твой последний шанс. Сазерленд вскоре покинет Лондон. Видишь ли, он провел через палату лордов законопроект о правах католиков. Говорят, выступил с зажигательной речью. Больше ему там делать нечего во время сезона, так что отправляйся к нему прямо сейчас.

Его слова удивили Лорен. Одно только упоминание имени Алекса вызывало у нее слабость. Она осторожно поставила банку на скамью.

— Прошу вас, не надо об этом…

— Чепуха! — прервал ее Итан. — Хватит сидеть и грустить! Ты слишком далеко зашла, чтобы прятаться в Роузвуде и варить варенье до конца дней своих!

Эти слова так возмутили Лорен, что она не сочла нужным на них отвечать и стала демонстративно помешивать варенье.

— Вы, дядя, не понимаете! Он не желает меня видеть…

— Неужели? — В голосе Итана звучала ирония.

— Да! Он меня презирает!

— И именно поэтому разорвал престижную помолвку в самый последний момент и примчался за тобой в Роузвуд как безумный. Не смеши меня. Судя по тому, что я видел, ясно — он сделает все, что угодно, лишь бы ты передумала. Он вовсе не презирает тебя, девочка, он тебя любит. А ты любишь его, верно ведь? Любовь не может пройти за полмесяца.

Лорен, изумленная тем, что такие сентиментальные речи исходят из уст Итана, уставилась на него.

— Нет, может, может, если… — Она осеклась, уронив ложку, и схватилась за край скамьи. Прошло некоторое время, прежде чем она снова смогла посмотреть на Итана. — Я причинила ему боль, дядя, — тихо сказала она.

Итан пожал плечами, взял банку с остывающим вареньем, сунул туда палец, облизал и причмокнул.

— Я и не говорю, что это будет просто. — Он снова сунул палец в варенье и снова облизал. — Но я считал тебя самой храброй из всех женщин, которых когда-либо знал — по крайней мере до этих пор.