Шерри Томас - Ночные откровения

– Бог мой, ты еще помнишь это? – одновременно отфыркивался и хохотал Вир.

– Ну, конечно. Только это вовсе не фамильный девиз, правда?

– О, нет! – скорчился от нового приступа веселья маркиз. – По крайней мере, очень на сие надеюсь.

Она обожает смех этого мужчины. Тем более что ему пришлось преодолеть такой долгий и одинокий путь к этому счастливому дню, когда они могут рука об руку наслаждаться прогулкой по западному побережью.

– Тогда что же это? – подняв шляпу Вира, свалившуюся на тропинку, и пригладив мужу волосы, Элиссанда водрузила головной убор обратно, долго подбирая нужный угол: она ведь пока мало знает о мужской манере одеваться.

– Это строка из стихотворения Катулла, наверное, самого непристойного, которое ты могла бы прочесть в своей жизни, – ответил маркиз, заговорщицки понижая голос. – Настолько неприличного, что сомневаюсь, опубликуют ли когда-нибудь его перевод[64].

– Даже так? – необходимо разобраться досконально. – Рассказывай.

– Воспитанной леди вроде тебя не подобает о таком спрашивать, – поддразнил муж.

– Воспитанному джентльмену вроде тебя не подобает увиливать от ответа, иначе воспитанная леди будет вынуждена обратиться к твоему брату.

– О-о-о, шантаж!.. Мне нравится! Ну что ж, если тебе любопытно, то первый глагол относится к содомии, – Вир снова разразился смехом, на сей раз от выражения лица Элиссанды. – Не смотри на меня так – я предупреждал, что стихотворение грубое.

– Очевидно, я вела чересчур затворническую жизнь. В моем представлении грубость – это обозвать кого-то мерзким и глупым. А есть и второй глагол?

– Разумеется, вскорости за первым. Он тоже относится к способу соития, конечно, не такому скандальному, но, тем не менее, при его упоминании дамская компания дружно потребует нюхательные соли.

– Кажется, я знаю, что это, – протянула жена.

От изумления маркиз на шаг отступил.

– Нет, ты никак не можешь знать.

– Знаю-знаю, – самодовольно пропела Элиссанда. – В ту ночь, когда ты напился, как свинья, то упоминал о прерванном акте. И заявил, что если будешь по-настоящему в плохом настроении, то заставишь меня проглотить твое семя.

– Беру свои слова обратно, – отвесил челюсть Вир, – ты и вправду осведомлена по данному вопросу. Господи, что же еще я тогда наговорил?

На тропинке показался погоняющий стадо в сторону супругов юный пастушок.

– Хотя нет, погоди, – подмигнул маркиз, – давай отложим воспоминания до вечера. У меня такое предчувствие, что продолжи мы перебирать все сказанное и учиненное мною в ту ночь, это приведет нас к действиям, за которые предусмотрен арест.

Элиссанда хихикнула.

– Будь серьезнее, – вперился в нее муж притворно сердитым взглядом. – Я, между прочим, забочусь о твоей репутации. 

Откашлявшись, маркиза сделала преувеличенно серьезное лицо.

– Так это такого рода латинские стихи ты искал в Хайгейт-корте, чтобы покрепче уснуть?

– Вовсе нет. Такие творения я читаю только когда хочу захлебнуться водой.

Элиссанда фыркнула.

– Кстати, о поисках. А что ты на самом деле делал в тот вечер в кабинете Дугласа?

Нарочито стыдливо потупившись, Вир вздохнул.

– Просто он соседствовал с зеленой гостиной. Я хотел посмотреть, как явится леди Эйвери и застанет тебя одну-одинешеньку. Ожидал забавного зрелища. И на тебе – пал жертвою собственной мстительности.

– Ничего, все равно ты хороший человек, – Элиссанда похлопала супруга по руке.

– Ты так думаешь?

Может, муж и намеревался задать этот вопрос беспечным тоном, но слова вырвались с явной тревогой и надеждой.

Элиссанду растрогали его сомнения. Себя она никогда таковой не считала – разве хорошая женщина может быть столь искушена во лжи и притворстве? Но в своем мужчине она не сомневается: достаточно вспомнить, как маркиз заботился о ее матери.

 – Я это точно знаю, – уверила она.

Вир притих. Тропинка повернула, и муж протянул руку, чтобы помочь Элиссанде перебраться через торчащий из земли обломок скалы.

Минут пять супруги шли молча, прежде чем Вир коснулся плеча спутницы и сказал:

– Спасибо. Я постараюсь быть достойным.

Ну, кто бы сомневался.

* * * * *

С вершины утеса открывалось захватывающее зрелище: долгие мили зеленеющих холмов, возвышающихся над сумеречно-синим морем, водная гладь, сверкающая под солнечными лучами, словно серебристая сеть, и вдалеке – распустившая все паруса прогулочная яхта, лебедем скользящая по волнам.

Элиссанда не могла отвести взгляд от чарующего пейзажа. А Вир не мог отвести глаз от любимой. Разрумянившееся лицо, чуть неровное от крутого подъема дыхание и улыбка… Боже, какая улыбка – за нее он готов ползти по битому стеклу.

– Когда цветет вереск, здесь еще красивее, – пообещал он. – Склоны становятся сплошь лиловые.

– Значит, мы вернемся сюда, когда пустоши будут в цвету.

Прохладный соленый бриз развевал юбки Элиссанды. Сильный порыв ветра чуть не сорвал шляпку, и маркиза, засмеявшись, прихлопнула тулью одною рукой. Теплые пальчики другой легким движением скользнули в ладонь мужчины.

У Вира ухнуло сердце. Это же она! Именно эту женщину он ждал столько лет!

– Я всегда мечтал об идеальной спутнице, – заговорил он.

Элиссанда бросила на мужа взгляд, преисполненный озорного лукавства.

– Готова поспорить, эта достойная леди совершенно на меня не похожа.

– На самом деле, она была совершенно не похожа на меня. Я представлял ее полной противоположностью себе самому. Моя воображаемая подруга была открытой и довольной жизнью: ни капли двуличия и никакого мрачного прошлого.

Маркиза повернулась к мужу с выражением вдумчивой заинтересованности.

– Она была твоим Капри?

О, Вир знал, что жена поймет, но сердце все равно затопила признательность.

– Да, моим Капри. Но если тебя твоя мечта окрыляла, то мне моя служила костылем. Даже полюбив тебя, я цеплялся за свою выдумку. Чуть не предпочел расстаться с тобой и потерять всякую возможность общего будущего, вместо того, чтобы признать, что мои грезы уже изжили себя, и настала пора распрощаться с ними.

Элиссанда сильнее сжала руку мужа:

– Ты уверен, что готов отпустить свою мечту?

– Да, – наконец-то да. – Я решился даже на большее. Кажется, самое время для еще одного «несчастного случая».

Элиссанда изумленно открыла рот:

– Собираешься оставить поприще тайного агента?

– Мне всегда хотелось заседать в Палате общин, пока не наступит время занять место отца в Палате лордов. А затем я узнал правду о гибели матери, и мои былые стремления потеряли всякое значение. Вместо этого я посвятил свою жизнь неосуществимому мщению. Но, перенеся еще одно «сотрясение мозга», я смогу заявить, что исцелился, и вернуться к прежним приоритетам.