Кристина Додд - Мой верный рыцарь

– Прости меня, – печально сказала Элисон Филиппе.

– Мне нечего прощать. Ты дала мне приют, но теперь я возвращаюсь к нему.

Осберн торжествовал.

– Она любит меня, Элисон.

– Я буду ему лучшей женой на этот раз, – поспешно добавила Филиппа.

– Ты всегда была хорошей женой, – голос Элисон прерывался.

Осберн продолжал, как будто и не слышал этого разговора.

– Я на вас зла не держу, сэр Дэвид. Это все дело рук вашей жены, но я не стану осаждать ваш замок или уговаривать короля лишить вас земель, которые вам так дорого достались, при условии, что ничего подобного больше не случится.

– Да, это много для меня значит, – признал Дэвид, как будто Осберн удостоил его какого-то благодеяния.

– Ты жалкий трус. – Элисон даже не понимала, кому предназначались эти оскорбления. – Ты ничтожный предатель! – Она всегда знала, что Осберн гнусный негодяй, но Дэвид… Дэвиду она верила. Она верила в его легендарную славу, а он… он обрек женщину на смерть ради своих земель и ее богатства.

– Я поступаю правильно, – сказал Дэвид. – Возможно, впервые в жизни.

– Пусти меня! – Вырвавшись из его рук, Элисон обежала вокруг стола и упала на колени у ног Филиппы.

– Я обещала сберечь тебя… я обещала и не сдержала слова.

У леди Эдлин вырвалось рыдание, которое послужило сигналом для остальных, и служанки тоже начали всхлипывать.

– Нет. – Филиппа решительно коснулась головы Элисон. – Никогда не думай так. Ты – моя лучшая подруга.

Одна за другой женщины разразились слезами. Презрительно фыркнув, Осберн кликнул своих людей.

– Собирайтесь. Мы должны выехать отсюда засветло. Филиппа, мы немедленно отправляемся.

Он повлек ее за собой к двери.

– Ты не нарушила свое обещание, – обратилась она на ходу к Элисон. – Всегда помни об этом.

Элисон широко раскрыла глаза. Ребенок. Она обещала уберечь ребенка, и Филиппа сейчас уезжает одна, без Хейзел. Осберн, наверно, забыл о ней в своем торжестве.

Но и Дэвид забыл о ней. Он не мог вынести рыданий, не мог вынести презрительных женских взглядов. Даже его друг Гай Арчер, знавший о его испытаниях, смотрел на него с негодованием.

Больше того, он не мог вынести подавленного, потрясенного вида Элисон, все еще стоявшей на коленях.

– Я уверен, что этот сукин сын добром не уберется, – пробормотал он и, вскочив на ноги, последовал за Осберном.

Полуденное солнце пробилось сквозь облака. Дэвид, прищурившись, смотрел на столпившихся у конюшни людей. Роджер покачивался в седле, один глаз у него заплыл, на лбу была огромная шишка. Дэвид слышал их голоса и резкие приказания Осберна.

– Делайте, что вам говорят. Отправляйтесь, я получил то, за чем сюда приехал.

Он сел на коня и посадил Филиппу перед собой. Он обращался с ней бережно и так успешно играл роль любящего мужа, что Филиппа робко улыбнулась, когда, он обнял ее за талию.

При виде этого Дэвид испытал облегчение. В конце концов, Элисон могла и ошибаться. Быть может, Осберн был грубоват с женой, и та стала жаловаться Элисон. Быть может, как его первая жена, Филиппа все преувеличивала и делала из мухи слона. Элисон услышала жалобный шепот и раздула его до крика о помощи. Точь-в-точь, как его первая жена. Все женщины одинаковы.

Голос Осберна перекрыл скрип седел, звон сбруи и крики его рыцарей.

– Филиппа, а где ребенок?

Ребенок. Дэвид, шатаясь, отошел и прислонился к стене. Где ребенок Филиппы?

Все затихли, не сводя глаз с Осберна и его жены.

– Она умерла, Осберн. – На глазах Филиппы блестели слезы, но ее голос звучал твердо и уверенно. – Я кормила ее, она заразилась горячкой и… и умерла.

– Настоящей горячкой? – Осберн заметил Дэвида и, с места взяв в галоп, остановил коня у самой лестницы.

– Моя жена говорит, что наш ребенок умер. Это правда, сэр Дэвид?

Ему показалось, что солнце вдруг потускнело. Дэвид смотрел на самодовольного, ликующего Осберна и на его сокрушенную, умоляющую жену. Твердо, без тени колебания, он впервые солгал.

– Ваша дочь умерла две недели назад. Мы все ее оплакиваем.

Филиппа ничем не выдала себя, но Дэвид ощутил ее благодарность как горький упрек.

– Очень жаль. Но ребенок был еще мал, и притом девочка. Мы всегда можем родить другого.

Филиппа вздрогнула.

Похлопав ее по плечу, Осберн спросил:

– Ведь так, Филиппа?

– Да, милорд, – покорно отвечала она.

– Вы поступили правильно, сэр Дэвид, не сомневайтесь. – Осберн поднял руку в знак прощания, и тут Дэвид увидел это.

Золотое кольцо, продолговатый овал с вытисненным на нем фамильным гербом.

Баран. В гербе герцога Фрэмлингфордского был баран.

Дэвид пристально смотрел на кольцо. Ослепительный блеск золота ожег ему мозг.

Осберн тронул коня. Свита последовала за ним. Внутренний двор опустел.

А кольцо все еще стояло у Дэвида перед глазами. Он открыл дверь и неровными шагами вошел в башню. Переход, ведший в большой холл, казался темнее обычного. Оттуда доносился глухой шум, слуги убирали со стола. Кольцо. Проклятое кольцо.

Даже Осберн не мог сделать такого ребенку. С младенцем. Хейзел не было еще и месяца, когда Филиппа бежала от него. Но эта страстная мать оставила свое дитя, чтобы уехать с мужем. Ради чего, как не для того, чтобы спасти своего ребенка?

Дэвид обдирал себе пальцы о камни, пробираясь вдоль стены. Но еще более мучительно страдало его сознание, по мере того, как он добирался до истины. Неужели Осберн снял кольцо с гербом, накалил его и приложил к нежному тельцу Хейзел? Неужели он был настолько жестокий, настолько извращенный человек?

Перед ним распахнулась дверь в холл. Он хотел быть рядом с Элисон, утешить ее, стереть с ее лица это растерянное выражение. Ему нужно было поговорить с ней, узнать всю правду и найти какой-то выход. Он нуждался в руководстве, которое мог получить только от нее.

Сначала мимо него торопливо прошел слуга с горой немытой посуды. Затем пробежала служанка с охапкой одежды, потом другая – с узлом грязного белья. Никто не обратил на него внимания, как будто его тут и не было.

Быть может, ему самому хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, настолько он желал скрыться куда-нибудь. Машинально он дотронулся до своего лица. Нет, он был здесь. Желай не желай, ничего не изменишь.

Как только Дэвид вошел в холл, он увидел, что суетящиеся слуги представляли собой расплывающиеся круги на воде, а в центре водоворота была Элисон. Вокруг нее стояли раскрытые сундуки.

Если ее и сразила потеря Филиппы, сейчас по ней это было незаметно. Это была та Элисон, с которой он впервые познакомился, исполненная самообладания и решимости. Он услышал, как она отдала служанкам приказание укладываться, и наконец до него дошло, что она уезжает.