Трейси Энн Уоррен - Его лучшая любовница

— В этом нет необходимости. Извольте оставить мои вещи на прежнем месте. А теперь, может, мы все-таки поедим?

Он сел — и его брови мрачно сдвинулись, напоминая темные клинки.

— Разве ты не слышала, что я сказал? Я люблю тебя, Габриэла! Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Нет, вы просто хотите, чтобы я очутилась у вас дома, чего вы желали с самого начала. Это старый спор, который нет смысла продолжать.

Казалось, ее реакция его изумила.

— Ты хочешь сказать, что не веришь в мою любовь? Но почему?

— А как могло быть иначе, когда я слышала, как вы сказали лорду Весси совершенно противоположное? «Люблю? — передразнила она его. — Нет, я не люблю Габриэлу!» Вы в тот день выразили свои чувства совершенно ясно, а теперь ждете, чтобы я поверила, будто они в корне изменились? За такой короткий срок?

Он стиснул зубы так крепко, что на щеке у него забилась жилка.

— Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Хотите знать, что я об этом думаю? — спросила она, и прилив гнева принес с собой тот жар, которого ей только что не хватало. — По-моему, вы настолько сильно хотите подчинить меня своей воле и вернуть обратно, чтобы прекратить сплетни, что готовы на все — даже на такое! Вы были готовы соблазном и обманом добиться у меня согласия на наш брак, а теперь повторяете это снова. Ну так я этого не допущу! Я не позволю вам использовать мои чувства по отношению к вам против меня же, просто сказав те слова, которые, как вам прекрасно известно, мне отчаянно хотелось бы услышать!

— И что это за чувства? — спросил он очень тихо. — Ты ведь говоришь, что любишь меня?

— Конечно, я люблю вас! — ответила она и голос ее дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Не верю, что вы не знали об этом с самого начала. Господи! Да разве пошла бы я за вас замуж, если бы не любила? Иначе с чего бы мне приходить в такое отчаяние, после того как я услышала, что вы говорили Итану? Какая еще причина могла заставить меня сбежать из дому, где я была так счастлива? Или, вернее, считала себя счастливой?

Тут ее голос сорвался — и у нее по щекам чуть было не покатились слезы. Невероятным усилием ей удалось с ними справиться.

— На этот раз я не собираюсь поддаваться вашим льстивым речам — и не вернусь к вам. Теперь мой дом здесь! — заявила она, тыча пальцем в пол. — Здесь я и останусь.

— Габриэла, я…

— Нет, хватит! Я разрешила вам вернуться ко мне в постель. Я соблюдала условия, которые вы поставили мне в эти последние недели. Я обещала родить вам ребенка — и не стану нарушать данного вам слова. Но на большее не рассчитывайте. Чтобы больше не было речи о том, чтобы мне вернуться в ваш лондонский особняк или в Роузмид! И чтобы больше не было фальшивых слов о любви.

— Ты не права! — прервал он ее хриплым голосом. — Я действительно тебя люблю.

Несколько секунд она молча смотрела на него. В глубине души ей безумно хотелось поверить ему — несмотря ни на что. Однако что-то в ее сознании противилось такому шагу: скорее всего опасение, что если она ему поверит, а он снова передумает, то она этого не перенесет. Габриэла отвела взгляд.

— Я сейчас иду вниз, чтобы поесть. Вы можете присоединиться ко мне, если захотите, а можете уехать.

Десять минут спустя она сидела за обеденным столом, хотя у нее не было аппетита. До нее донесся тихий скрип двери и звук шагов по лестнице. Она напряглась, готовясь к встрече с Тони. Однако вскоре услышала, что муж направляется не к столовой, а дальше. Еще через минуту она услышала негромкий разговор — и один из лакеев открыл переднюю дверь, а потом запер ее за ним. Тони ушел.

«Это к лучшему, — сказала она себе. — Но даже если это так, то почему у меня такое чувство, будто я только что вырвала у себя из груди сердце?»

Больше не в силах сдерживаться, она дала волю чувствам — и вскоре все ее лицо было мокрым от слез.

Вернувшись домой, Тони сразу же приказал оседлать себе коня и поехал… сам не зная куда. Несмотря на поздний час, он не смог заставить себя зайти в дом и подняться в свою спальню, зная, насколько одиноким покажется ему дом и насколько пустой будет его постель, в которой рядом с ним не окажется Габриэлы.

«Впервые в жизни я полюбил, — думал он. — А женщина, которую я обожаю, мне не верит!» Он невесело рассмеялся иронии этой ситуации и пришпорил коня, бросив монетку дорожному смотрителю, чтобы выехать на дорогу, которая уходила на север от Лондона.

«Я люблю Габриэлу? Нет, я не люблю ее!» Эти слова, которые он произнес тогда — и которые она повторила сегодня, — не давали ему покоя. Словно очнувшись от долгого сна, он понял, что любил ее уже тогда, — и, наверное, полюбил задолго до этого. Вот только он был слишком упрям — и слишком слеп, чтобы понять то, что было перед ним все это время. И еще ужаснее было ее признание в том, что она любит его, но больше не может заставить себя ему поверить. Он принял ее любовь, даже не замечая ее, а потом разбил ее чувство — разбил Габриэле сердце.

Оказавшись за городской чертой, он поскакал во весь опор. Прохладная апрельская ночь взбодрила его. Спустя какое-то время он ощутил, что его конь устал, и перевел его на шаг. Только в этот момент он понял, что проехал почти половину дороги до Роузмида. Остановившись, он стал решать, продолжить ли ему путь или вернуться обратно в город. Внезапно его озарило: Габриэла остается в Лондоне. Значит, и его место там. Он повернул коня и поскакал обратно.

Габриэла почти не спала этой ночью — и еще меньше спала следующей. На утро второго дня она поднялась с постели усталой и печальной. От Тони не было никаких известий — ни единого слова с того вечера, когда он ушел от нее. Возможно, между ними все кончено. Возможно, она окончательно оттолкнула его от себя.

Вызвав горничную, она с ее помощью облачилась в дневное платье в бело-голубую полоску и пошла в утреннюю гостиную пить чай. Что до еды, то она едва смогла съесть кусочек тоста: ее подташнивало, и аппетита не было вообще. Спустя четверть часа она все еще сидела в задумчивости над чашкой чаю, когда в дверях появился Форд.

— Доброе утро, ваша светлость, — сказал дворецкий, заходя в комнату. — Только что доставили вот это. Я решил, что вы захотели бы, чтобы их принесли сюда.

У нее округлились глаза при виде вазы с цветами, которую он принес. Это были пышные розы — не меньше трех дюжин! Лепестки у них были густо-красными, соперничая с лучшими сортами красного вина. Их сладкий аромат моментально наполнил комнату, заставив ее дышать глубже, чтобы полнее им насладиться.

«Божественно!» — подумала она.

— При них была карточка, — сообщил дворецкий, поставив вазу на столик.