Мария Кунцевич - Тристан 1946

И опять я после работы сломя голову мчусь домой. Не письма жду, а Касю. Она хотела, чтоб я без нее был несчастлив, вот я и пишу, что я без нее болею, чего уж больше? Жду терпеливо, женщине дольше ехать, чем письму. Ждал и на тринадцатый день наконец дождался — не ее, а письма. Разрываю конверт, того и гляди, проглочу письмо. И что же там написано? Что она готова ждать еще хоть пять лет! Меня так и бросило в жар. Ах, вот оно что? Увидимся, значит, через пять лет. В день святого Никого. Чужое несчастье понятнее, когда ты сам несчастлив. Она бы приехала, если бы профессор не уволил Эрнеста и миссис Мэддок. А сейчас ей и без меня хорошо. Это и дураку ясно.

Я попросил Кэт прийти вечером и сделать мне массаж спины. Надеялся на Кэт, все думал… и все напрасно… Кэт? Ну и что же, что Кэт? Только имя то же — Кэтлин. Далеко Кэт до Каси! Руки у Кэт красивые, белые, у Каси ладошки пошире и потемнее, но из ее рук искры летят, а у Кэт руки будто тряпки. Побыли мы с ней часок. Как только она ушла — чувствую, умираю.

Но нет, умереть мне не дали. Бернард привел доктора. Отвезли меня в роскошную больницу, нянчились со мной вовсю. Кэт приносила мне котлеты с булкой и яблочный пирог — ничего, есть можно.

Через неделю я оттуда вырвался, пришел на стройку, там говорят, жди до первого. А Бернард продолжал надо мной работать. Мама их в это время как раз оказалась в Нью-Йорке, они с Кэт отвезли меня туда, на Пятую авеню. У них там напротив Центрального парка в особняке целый этаж. Внизу, у входа, букеты в мраморных вазах, швейцар у дверей в сюртуке с галунами, в лифтах тихо, как в гробу. И старушка тихая-тихая. Маленькая, серенькая, сидит на дорогой кушетке, даже дышать не решается, сидит и украдкой поглядывает то на меня, то на Кэт. Бернард тараторит без умолку, меня нахваливает, про поляков что-то брешет, а она вроде бы ничего и не слышит. Бернард говорит:

— Знаешь, мама, акции поднялись, давай отлакируем твою яхту и выпишем тебе повара из Франции, а то твой негр, Лоуэлл, того и гляди тебя помоями отравит.

Она головой трясет:

— Нет, нет, Лоуэлл баптист, как и я, в кают-компании у нас теперь часовня, вместе молимся. Французы верят в Вольтера, француз меня отравит. — Она повернулась ко мне:

— А вы верите в Бога?

Я растерялся, откуда мне знать, верю ли я в Бога?

Сижу, опустив голову, а ей, наверное, показалось, что кивнул, да, мол, потому что она своей худенькой ручкой дотронулась до моего плеча и залепетала:

— Это хорошо, очень хорошо, что вы верите. Ах, мой мальчик, только Бог может спасти человека, от людей помощи не жди. Мои дети несчастливы, а все потому, что не верят в Бога, прошу тебя, не покидай их.

Бернард фыркнул:

— Значит, из ловушек дьявола нам поможет выбраться человек? Наш юный Майк?

— Нет, нет, — затрепыхалась она, — он не спасет, но своей верой поможет вам бороться с дьяволом.

Я сидел эдаким паинькой. Ну и вскоре выяснилось, каким образом я должен помогать в борьбе с дьяволом. Едва только мы вышли от благочестивой мамы, Кэт помчалась на Пятую авеню к «Саксу», за покупками. А Бернард потащил меня в кабак. Сидит, все время мне подливает, в глаза заглядывает.

— Как тебе понравилась миссис Уокер? — спрашивает. — Ты, надо сказать, здорово ей понравился. Уж очень ловко у тебя с Богом получилось, теперь она день и ночь молиться будет, чтобы ты женился на Кэт.

Меня словно палкой по голове огрели. Но ничего, сижу тихо, делаю вид, что все это шутки.

— Если бы молитвы твоей мамы доходили до Господа Бога, — говорю, — ты бы сидел не тут, а в конторе своей фирмы. (Фирма «Уокер и К°» на папины тюремные денежки теперь корабли строит.)

Он только рукой махнул.

— Подумаешь, контора! Тех денег, что у нас есть сейчас, нам с Кэт до конца наших дней хватит. А ради кого мне надрываться? Детей у меня нет, а что касается Кэт, то пусть о ее заграничных ублюдках их папаши заботятся. Вот если бы Кэт сейчас вышла замуж и завела законного ребенка. От отца, который мне нравится…

После второй рюмки виски глаза у него стали масленые, он придвинулся ко мне еще ближе, словно хотел обнять.

— Друг, — говорит, — поляки — народ смекалистый. У нас в авиации шутили, что польские техники способны из жестянки из-под сардин пропеллер сделать. Друг… Миссис Уокер была права… Я тебя назначу директором фирмы, потому что нынешний (а я у него вице) сущий дьявол. Он скупил уже треть наших акций. Мне с ним не справиться, тут польский партизан нужен.

Несколько дней я ходил как чокнутый. Одно у меня было на уме — как бы отсюда податься к Касе. Все мои упреки обратились против меня. «Чего ты от нее хочешь? — ругал я себя. — Своими руками отдал девушку Брэдли, мечется она теперь, как птичка в клетке. О чем ей тебе писать? Куда спешить? Мало она с тобой горя хватила? Что плохого, если ей хочется пожить с комфортом? Ей ведь от тебя ничего не было нужно — ни спасения души, ни имущества, ни ребенка…» Тут я вспомнил, что она и к Партизану была добра, только запаха его не любила. На новом месте работа еще не началась, хотя погода в Лонг-Айленде стояла неплохая. Гуляй, не хочу. Чтобы спрятаться от Кэт, я уезжал на метро в Манхэттен и слонялся по Второй авеню. Заглядывал в разные магазины, подыскивал Касе подарок на Рождество: веселого, смешного пса, и чтобы от него к тому же не пахло псиной. Нашел. В какой-то занюханной лавчонке — он там стоял на полке, фарфоровый пес со смешной лохматой мордой — он малость смахивал на Бальзака (у мамы я видел фотографию) и на эдакого разбитного мужичка, который только что раздавил четвертинку. Купил. Аккуратно упаковал. Отослал.

Все праздники я прятался от этих Уокеров, думал о том, как сейчас Кася радуется моей собаке. И опять ждал, ждал… Ждал терпеливо, без злости. И что же? Да ничего. В один из январских дней получил открытку. «Спасибо за пса. Красивый. Мы оба с ним будем тебе верны». И все. А моя спина, мои мучения ей безразличны! О верности рассуждает. Она, мол, там, за океаном, при старом муже, будет хранить верность. Целых пять лет. Мне не верность — мне она нужна. Плюнул и ногой растер.

В ответ на вторую мою открытку Подружка написала, что готова приехать, деньжат прислала. Я не ответил ей; чего стоит мать, которая ни о чем догадаться не в состоянии? Подружка… только неизвестно чья — моя или Касина?

Холода наступили, я помаленьку ползал, работ не прервали, мороз был не сильный и без снега. От Уокеров я по-прежнему скрывался. Познакомился с одним поляком-доктором, по субботам ездил к нему на процедуры, от уколов мне полегчало. Во время войны он был в армии Андерса, а жена его — в АК[57], в сорок седьмом приехала к нему с маленьким сыном, которого он до того даже не видел. В воскресенье я был приглашен на обед. Жена доктора, Калина, давай меня расспрашивать. Выяснилось, что в конспирации она действовала в одной семерке с моим отцом. Тут я стал расспрашивать ее про ребят. У Калины язык как бритва.