Элизабет Бойл - Кое-что о любви

Он слегка прихрамывал, и возраст ссутулил его плечи. Несомненно, существовали вещи, которых не мог украсть даже Дингби Майклз, – давно утраченная молодость и энергия.

– Я принесу тебе кувшин воды, мыло и чистые полотенца. – Остановившись, он снова посмотрел на Эммелин. – Стань опять хорошенькой, – сказал он, и в его словах почувствовался намёк на йоркширское происхождение.

Поставив на буфет подсвечник, который он нёс в руке, Бедуэлл собрался уйти и уже начал закрывать дверь, но потом, бросив искоса взгляд на Седжуика, оставил дверь приоткрытой, как будто хотел быть уверенным, что с Эммелин не случится ничего плохого.

– Кнопка? – промолвил Седжуик.

– Прозвище, только и всего, – пояснила она, снимая чепец.

– Дингби Майклз, Дингби Майклз… Где я слышал это имя? – задумался Седжуик.

Эммелин лишь пожала плечами. Она и так уже слишком много сказала, но ей не пришлось выдать себя старому другу отца, чтобы получить помощь – необходимую главным образом для Седжуика, так как сама она всё ещё не была уверена, что ей не придётся удирать.

Старая леди Седжуик на Ганновер-сквер? Но она ведь никогда прежде не приезжала в город.

Эммелин взглянула на Седжуика, который, по-видимому, все Еремя старался понять, почему настоящее имя дворецкого показалось ему таким знакомым. А потом вдруг у него открылся рот, и Эммелин поняла, что он докопался до истины.

– Дингби Майклз? Этот человек – Дингби Майклз? – Растерянно покачав головой, барон указал на дверь. – Джентльмен из Йорка, Гроза Нориджа?

– Не забудьте Похитителя Добродетели, – напомнила она. – Он всегда считал это прозвище самым дерзким вызовом судьбе.

– Но он опасный, закоренелый преступник! – указывая пальцем на дверь, воскликнул Седжуик.

– Не думаю, что он ещё способен сесть в седло и тем более выстрелить. Во всяком случае, вряд ли попадёт в цель.

– Это не служит оправданием того, что он делал, – начал Седжуик, и его губы сжались в тонкую суровую линию. – В таких ситуациях закон предельно ясен.

Иногда представления Седжуика о том, что правильно или неправильно, выводили Эммелин из себя.

– Значит, – она сложила руки под грудью, – вы собираетесь сообщить властям, что старый дворецкий герцога Паркертона – в прошлом разбойник с большой дороги, известный повсюду от Лондона до Гретны? – Эммелин покачала головой. – Я уже не говорю о неминуемом скандале и позоре, которые вы навлечёте на герцога и его семью. Но я должна спросить: кто вам поверит? И ещё, когда власти поинтересуются, откуда у вас такая ценная информация, что вы собираетесь им ответить? Что Дингби Майклз – старый друг вашей жены?

– Эммелин, – Седжуик бросил цилиндр на ближайшее кресло, – в этой стране существуют разумные правила и порядки. Чёрт побери, я, как член суда, поклялся блюсти закон.

Эммелин заметила растерянность в его взгляде. Хотя она не могла с ним согласиться, но разве можно было не восхититься его моральной стойкостью? Мир Седжуика был предельно ясным и упорядоченным, чётко делившимся на дозволенное и недозволенное. А она всю жизнь ходила по грани между тем и другим, добровольно отклоняясь в сторону недозволенного, когда возникала необходимость и требовал пустой кошелёк.

И хотя Эммелин хотелось вернуть Седжуика с небес на землю, стряхнуть немного крахмала с его безупречно повязанного шейного платка, какая-то её часть мечтала получить возможность забраться в его башню из слоновой кости, никогда не выходить оттуда и задирать нос в благородном негодовании, что такое безобразие может существовать не далее чем в трех кварталах от Ганновер-сквер.

Однако из величественной башни, высившейся среди облаков, Эммелин не смогла бы увидеть для Дингби, с его хромотой и слезящимися глазами, ничего хорошего; она смотрела бы, как констебль тащит его в холодный подвал и дряхлое, израненное тело потом раскачивается на конце верёвки под улюлюканье толпы.

Несмотря на соблазн жизни с Седжуиком, несмотря на то, что Эммелин много лет завидовала тем, кто имел богатые дома и несчётное количество слуг, она не могла забыть, откуда она вышла и какую жизнь вела.

У неё были долги.

Она не могла забыть человека, который приносил ей мятные леденцы и ленты для волос и напоминал о её дне рождения, о котором отец забывал, а мать была так погружена в свой бред, что вообще ничего не замечала.

Тем временем Седжуик принялся расхаживать взад-вперёд по очень красивому турецкому ковру, и Эммелин, отвлекшись от своих размышлений, присела, чтобы лучше рассмотреть ковёр.

– Что ты делаешь? – удивился Седжуик.

– По-моему, он великолепно подошёл бы для библиотеки, – ответила она, отвернув угол, чтобы проверить качество. – Интересно, станет ли возражать герцог, если я приведу мистера Сандерса, чтобы показать ему, что я хочу иметь? Этот ковёр просто великолепен.

– Ты сошла с ума? – Седжуик остановился. – В этом доме опасный преступник, а ты только и думаешь, чтобы рассмотреть обстановку?

– Оставьте в покое несчастного Дингби. – Поднявшись с ковра, Эммелин теперь внимательно разглядывала буфет, украшенный изящной резьбой. – Сомневаюсь, что он кого-нибудь ограбил за последние пятнадцать лет. Между прочим, вы сами прекрасный предмет для обсуждения. Вы и ваша Эммелин. Вам когда-нибудь приходило в голову, мистер судья, что придумывать себе жену, возможно, незаконно?

Седжуик выставил подбородок, но ничего не сказал, а просто посмотрел на Эммелин, наморщив лоб и сжав губы. Она терпеть не могла, когда он так смотрел на неё – как будто не мог дождаться, чтобы выбросить её вместе с докучливым прошлым из своей жизни. Вот и верь после этого его заботе и вниманию.

– Прекрасно, я забуду о прошлом Бедуэлла, если ты перестанешь трогать имущество герцога.

– Перестаньте, Седжуик, я не собираюсь ничего воровать. Зачем мне это нужно, если в моём распоряжении ваши деньги?

От её шутки он ещё сильнее нахмурился, но Эммелин, решив не обращать внимания на отсутствие у него чувства юмора, вопреки его просьбе взяла в руки вазу и перевернула её, чтобы определить, чьей она работы. Придя в восторг от увиденного, поставила вазу на место, заявив:

– Подделка.

– Почему ты считаешь её подделкой? – Седжуик подошёл ближе и взял, по его понятию, произведение искусства. – Да будет тебе известно, герцог Паркертон – весьма разборчивый коллекционер. Он славится умением с первого взгляда определить ценность произведения.

– Значит, ему нужно проверить зрение. Это фальшивка, а совсем не Уэнли.

– Откуда ты знаешь? – Алекс перевернул вазу и посмотрел на клеймо мастера. Здесь на клейме написано «Уэнли».