Кэтрин Сатклифф - Одержимое сердце

Я наблюдала, как он натягивает на руки лайковые перчатки. Его движения были рассчитанными, высокомерными. Он полуобернулся и устремил на меня взгляд.

— Леди Малхэм, — проронил он ледяным тоном. — Я ожидаю вас.

Глаза его были ясными, яснее, чем я видела их когда-нибудь с момента моего появления в Уолт-хэмстоу. Я облизала пересохшие губы и заставила себя дышать ровнее.

Одна его бровь взметнулась вверх, и он улыбнулся. Улыбка его показалась мне мрачной и насмешливой.

— Я показывал вам свои картины? — спросил он тихо. — Уверен, что среди них есть несколько, способных вас заинтересовать.

Он поманил меня жестом, и я последовала за ним, загипнотизированная модуляциями его голоса и странным стальным блеском глаз. «Так мог бы смотреть Сатана», — подумала я. Высокий и темноволосый, и настолько притягательный, что ради его любви не одна праведная христианская душа могла бы последовать за ним в бездну ада.

— Ну? — произнес он почти шепотом. — Что ты об этом думаешь?

Я заставила себя взглянуть на картины на стене.

— Как ты считаешь, Британский музей мог бы ими заинтересоваться, любовь моя? — спросил он.

Я, не отрываясь, смотрела на одну из картин, которую видела и раньше: руки, выступающие из пламени, глаза, расширенные от ужаса. Безумие… Ад. Я содрогнулась.

— Я писал то, что приходило ко мне на ум. И теперь понимаю, что эти образы были только тенью воспоминаний. Вот почему до и после сеансов я страдал головными болями.

Николас подошел ко мне сзади и схватил за руку.

— У меня настроение писать снова, любовь моя. Есть возражения?

— Никаких, милорд.

Он поднял с мольберта полотно, прикрытое тканью, потом повел меня обратно в спальню. Закутав мои плечи плащом, Николас повел меня сначала в коридор, а затем во двор, где уже поджидал экипаж. Мрачный и торжественный кучер, как обычно, стоял у дверей экипажа.

Мы тотчас же двинулась в путь. Милорд сидел напротив меня, как и в день нашей свадьбы, и я невольно вспомнила момент разделенной нами страсти и счастья. В глазах Николаса я читала сожаление, как и тогда, и, хотя он оставался неподвижным, как камень, я догадывалась, что и он вспоминает эти минуты. Я закрыла глаза и принялась страстно молиться, чтобы он снова заключил меня в свои объятия. Здесь. И теперь же. Забвение и пренебрежение порождают отчаяние. Я боялась, что и мыслями, и сердцем он не со мной, что он покинул меня.

Когда экипаж остановился и дверца его открылась, я выглянула и засмотрелась на далекие уступы скал в бухте Малхэма. С некоторой робостью я оперлась о руку кучера, когда он помогал мне выйти из экипажа. Николас с холстом под мышкой последовал за нами, бросив через плечо кучеру, чтобы тот ожидал нас с экипажем у подножия холма. Потом он взял меня за руку и повел к бухте.

Малхэмская бухта. Известковые утесы были голыми — там не росло ни одного дерева. Утесы были отвесными, а их края острыми, как бритва, и круто спускались вниз, к каменистой долине, расположенной на высоте двухсот футов. С уступа, где я стояла, можно было отчетливо видеть тропинку, извивавшуюся змеей и уходившую вниз. Она доходила до Шериф-Хилла. Одинокий луч солнца пробился сквозь тучи и отразился в замерзших лужицах дождевой воды, прорезавшей каналы визвестняке. Во время весеннего таяния снегов эти ручейки низвергнутся вниз с невероятной силой.

Я почувствовала, что Николас приблизился ко мне, по лимонному запаху его одеколона и влажной шерсти плаща.

— Мне нравится здесь, — услышала я его слова, произнесенные мне на ухо.

Кончиками пальцев в перчатках он провел по моей шее и в предвкушении дальнейшего я замерла и, кажется, даже перестала дышать.

— Думаю, из тех мест, что я знаю, это ближе всего к небесам. В дождливые дни отсюда можно дотянуться до облаков.

Он указал на видное отсюда далекое устье ущелья.

— После дождя радуга, как мост, соединяет эти утесы… Ты когда-нибудь видела это, Ариэль?

Рука его переместилась на мою талию. Он увлек меня на небольшое плато, покрытое прошлогодней травой, расстелил на земле свой плащ и сказал:

— Садись.

Я подчинилась. Николас стоял у края утеса, и его силуэт выделялся на сером, как олово, небе. «Слишком близко, — подумала я. — Он стоит слишком близко к краю утеса».

— Знаешь, почему я привел тебя сюда? — спросил он.

— Чтобы писать мой портрет, полагаю, — ответила я, не отрывая глаз от выступа утеса. — Или для того, чтобы доказать, что ты все держишь в своих руках в Уолтхэмстоу. Включая и меня. Собираетесь приказать мне прыгнуть вниз с утеса, сэр? — Я снова смотрела ему прямо в глаза:

— Ну?

— А ты прыгнешь, если я прикажу тебе?

— Но ты этого не сделаешь.

— Ты уверена? —Да.

— Но вчера ты считала меня способным размозжить тебе голову камнем.

— Только одно мгновение. Неужели у тебя никогда не бывает секундных сомнений, муж мой? Разве, стоя перед алтарем в церкви Бернсалла, ты не усомнился во мне на мгновение, не подумал, что я выхожу за тебя не только из любви?

Я видела, как он опустил свои густые ресницы.

— Да, ты усомнился во мне, и это было вполне естественно. В конце концов ты поверил в чистоту моих чувств, и наш брак состоялся. Покажи мне человека, столь твердого в вере, чтобы он никогда не испытал ни сомнений, ни колебаний, и я покажу тебе Иисуса Христа.

Я вскарабкалась на уступ и встала рядом с ним, сжала его лицо ладонями и заглянула ему прямо в глаза.

— Николас, я не знаю, убил ли ты свою жену. Возможно, мы оба никогда не узнаем этого. Но я верю, что, если бы ты хотел меня убить, ты сделал бы это сейчас. Ты мог бы столкнуть меня с утеса и сказать, что я поскользнулась и упала. Это было бы очень просто.

Его пальцы сомкнулись на моих запястьях. И мы так и стояли на краю света, одной ногой в вечности, наши взгляды были устремлены друг на друга, наши волосы и одежда развевались под внезапно налетевшим ветром. Потом, выругавшись сквозь зубы, он толкнул меня в сторону от края, повернулся на каблуках и двинулся туда, где бросил на землю свой холст. Я, оцепенев, стояла на месте, пока Николас поднимал полотно и снова шел к утесу.

— Да здравствует вера! — сказал он сквозь зубы.

Потом швырнул холст вниз с утеса.

— Черт бы побрал твою уверенность, Мэгги! Я представляю тебя похороненной на здешнем кладбище. И боюсь, что это случится не позже чем в ближайшие две недели.

Я отвернулась от доктора Брэббса. Мое склоненное лицо было скрыто длинной черной вуалью. Я подождала, пока немногие провожавшие Розину Барон в последний путь ушли, и тогда приблизилась к ее могиле. Раскрыв ладонь с горсточкой земли над могилой, я смотрела, как она просачивается сквозь мои пальцы и падает вниз.