Паулина Гейдж - Дворец наслаждений

Я медленно привыкала к грязи и тяжелому труду. Впрочем, я не слишком переживала, будучи внезапно вырванной из роскоши и неги гарема и оказавшись в роли простой служанки при храме Вепвавета, где я мыла полы и кельи жрецов, готовила им еду, стирала белье и бегала с поручениями, а потом возвращалась в крошечную хижину, которую построили для меня отец и брат, где копалась в жалком садике и возилась по хозяйству. Мысль о том, что я никчемное существо, потерявшее все, что имело, — вот что доставляло мне самую сильную боль. Я так и состарюсь в Асвате, а потом умру; я стану такой же измученной и бесполой, как мои односельчанки, которые быстро расцветали и столь же быстро увядали под грузом непосильного труда, высасывающего из них все соки. И в огне страсти мне больше не сгорать, ибо хоть я и находилась в ссылке, но продолжала оставаться собственностью царя, а значит, под страхом смерти не имела права принадлежать другому мужчине.

Только две вещи не дали мне сойти с ума. Первой, как ни странно, была враждебность соседей. Я навлекла на Асват немилость, и односельчане избегали меня. Поначалу взрослые демонстративно поворачивались ко мне спиной, а дети швыряли в меня грязью или камнями, выкрикивая оскорбления, но со временем я научилась не обращать на это внимания. Такое существование лишало меня возможности вернуться к прежней деревенской жизни и вынуждало в одиночку бороться с отчаянием и ощущением неволи, которые так мучили меня в годы ранней юности. Да, я находилась в ссылке, и все же больше не была одной из них, а жила сама по себе, так, как хотелось мне.

Второй была история моего взлета и падения. Я начала записывать ее, чтобы хоть как-то сгладить тоску по своему маленькому сыну, которая наваливалась на меня в ночные часы, а еще для того, чтобы поддерживать в себе огонек надежды, которому я твердо решила не дать угаснуть. Я не хотела, не могла думать о том, что навсегда оставлена гнить в Асвате, и пусть мои мечты были безумны, но я упорно, ночь за ночью, иногда падая от усталости, водила по папирусу скрюченными от напряжения, раздувшимися пальцами, а потом прятала заполненные листы украденного папируса в дыре земляного пола.

Теперь этот пол хранил еще одну тайну, которая спасет моего сына и даст мне свободу, если только я искупила свой грех в глазах богов и они смилостивились надо мной. Но теперь во мне с новой силой вспыхнула ненависть к моим мозолистым рукам, ломким, неухоженным волосам, грубой, обожженной солнцем коже, к моему вынужденному одиночеству. Я смешалась с толпой возле торговых лавок. Никто не смотрел на меня. С босыми ногами и натруженными руками, непокрытой головой, в грубой рубашке, я была всего лишь одной из жительниц города, спешащих куда-то по своим скромным делам. Да, так для меня было безопаснее, и вместе с тем я чувствовала, как во рту появляется сильный привкус горечи.

Моей первой задачей было разыскать улицу Корзинщиков, чтобы каждую третью ночь заходить в пивную, как велел мне Камен. Прохаживаясь в тени навеса, под которым дремал торговец, я стала думать о красивом юноше, который — я до сих пор не могла в это поверить — был моим сыном, но затем отогнала эти мысли прочь. Приближался полдень. Мне нужно было раздобыть себе еду, узнать дорогу к пивной и найти место, где я могла бы спрятаться. Материнскому счастью и гордости придется подождать. Вдруг кто-то резко дернул меня за платье. Это был торговец.

— Если не будешь ничего покупать, иди своей дорогой, — проворчал он. — Ищи тень в другом месте. Ты закрываешь мне прилавок.

— Как мне пройти на улицу Корзинщиков? — спросила я, послушно отступая в сторону, на солнце.

Торговец неопределенно махнул рукой.

— Иди вон туда, мимо храма Птаха, — сказал он. — Далековато отсюда.

— В таком случае не уступите ли вы мне одну дыню? Я голодна и очень хочу пить.

— А заплатить ты можешь?

— Нет, но я могла бы посторожить вашу лавку, если вы захотите освежиться кружкой пива. День жаркий. — Торговец бросил на меня подозрительный взгляд, и я ответила ему своей самой обворожительной улыбкой. — Не бойтесь, я ничего не украду, — заверила я его. — И потом, ну как я смогу украсть дыню, если у меня и мешка-то нет? А просить милостыню у храма не хочется. — Я подняла палец. — Одна дыня за то время, которое вам потребуется, чтобы выпить кружку пива.

Торговец хмыкнул.

— Умеешь ты убеждать, — сказал он. — Ладно. Но если ты что-нибудь украдешь, я вызову полицию.

Я широко улыбнулась. Меня и так искала полиция, только вряд ли они станут обращать внимание на женщину, которая стоит возле лавки и предлагает прохожим дыни. Я кивнула. Повязав голову льняной тряпкой, торговец показал, что можно продавать, и побрел прочь, а я заняла его место под навесом. Я умирала от желания схватить нож, который лежал рядом на столе, и вонзить его в желтую дыню, но, глотая слюни, я переборола соблазн. Взяв в каждую руку по дыне, я принялась громко расхваливать свой товар, предлагая его прохожим, мой голос влился в голоса других торговцев, и на некоторое время я забыла о своих бедах.

К тому времени, когда торговец вернулся, я продала девять дынь, и одну из них — солдату, который едва взглянул на меня, вытаскивая нож, чтобы проверить, хороша ли дыня, после чего скрылся в толпе. Мой новый хозяин со стуком поставил на стол кружку с пивом, затем откуда-то из складок туники извлек еще и чашу. Катнув в мою сторону дыню и бросив вслед за ней нож, он предложил мне выпить.

— Я знал, что ты меня не обманешь, — важно заявил он. — Я неплохо разбираюсь в людях. Пей. Ешь. Что ты делаешь в Пи-Рамзесе?

Пиво, дешевое и темное, освежило горло, как благословенная прохлада, и я, залпом осушив чашу, вытерла рот и принялась за дыню.

Поблагодарив торговца и набив рот сочной мякотью, я начала рассказывать ему какую-то избитую историю о семье из далекой провинции, которая больше не могла платить мне за работу, и тогда я отправилась на север. К лавке дважды подходили покупатели, но торговец тем не менее слушал меня очень внимательно, и, когда я наконец расправилась и со своей историей, и с дыней, он сочувственно закудахтал:

— Я так и думал, что ты служила в благородной семье. Ты говоришь не как крестьянка. Знаешь, я мог бы нанять тебя в лавку на день или два. Мне обычно помогает сын, но сейчас его нет. Соглашайся, а за это будешь бесплатно получать дыни и пиво. Ну как?

Я молчала, быстро соображая. С одной стороны, мне нужна свобода действий, но, если разобраться, сколько времени смогу я продержаться в городе, где мне нечем заплатить за еду? Возможно, этого человека мне послал мой дорогой Вепвавет.

— Вы очень добры, — сказала я, — но разрешите мне подождать с ответом до завтрашнего дня. Сегодня мне нужно найти улицу Корзинщиков.