Паулина Гейдж - Дворец наслаждений

— Нет, — только и ответил Паис.

— Женщину отвести в гарем и охранять. Тебе все ясно? Повтори. И вот еще что. Пошли несколько солдат в Асват. Пусть привезут в Пи-Рамзес тело, которое они, вероятно, откопают в хижине этой женщины, Ту. Я продиктую приказы относительно генерала Банемуса и прорицателя Гуи.

Повторив приказ царевича, офицер отдал честь и ушел, но вскоре вернулся, приведя с собой солдат, сразу наполнивших комнату. Паис не стал дожидаться, пока его выведут силой.

— Вы совершаете серьезную ошибку, мой повелитель, — холодно сказал он, вставая, и его глаза, взирающие на владыку, были в этот миг как черное стекло.

Рамзес впервые взглянул ему в лицо.

— Возможно, — сказал он, — и если это так, ты будешь прощен и восстановлен во всех правах, а также вновь вернешь мое доверие. Если твоя совесть чиста, думай о том, что за тебя отомстит Маат. Но я в этом не уверен, генерал, — шепотом добавил царевич. — Нет, не уверен.

На мгновение в глазах генерала сверкнула такая ненависть, что я впервые понял, какие зависть, честолюбие и мелкая заносчивость сжигали его все эти годы и привели к столь печальному концу. Ему было недостаточно принадлежать к одному из древнейших и наиболее уважаемых семейств Египта. Паис жаждал власти. Паис хотел занять трон и править при поддержке армии.

Царевич и генерал посмотрели друг другу в глаза. Рамзес отвернулся.

— Уведите, — сказал он.

Солдаты окружили Паиса и вывели его из комнаты. Я ожидал хотя бы одного слова прощания или какой-нибудь колкости, но генерал хранил молчание. Комната опустела. Царевич взглянул на нас.

— А вы, Несиамун, Мен, Каха, ступайте домой, — сказал он внезапно уставшим голосом. — Я отнесу рукопись Ту моему отцу, и мы вместе ее прочитаем. Когда я побеседую со своим братом, я отошлю его домой, к его невесте. А теперь идите.

— Благодарю вас, мой повелитель, — сказал Мен. — Благодарю от всего сердца.

Мы поклонились и вышли из комнаты. Вскоре мы были уже во дворе. Несиамун глубоко вдохнул душистый ночной воздух.

— Как хорошо, — сказал он. — Мне кажется, что за эти часы я постарел на десять лет. А тебя даже не арестовали, Каха. Возможно, ты будешь прощен.

— Возможно, — ответил я и последовал за своим господином, уходившим в ночной мрак.

Часть третья

ТУ

Глава десятая

Было по-прежнему жарко, когда я, покинув дом Несиамуна, быстро пошла по дорожке вдоль озера, чувствуя себя одинокой и беззащитной в этом изысканно-красивом, тихом районе. Сказав Камену, что не боюсь города, я лгала из желания успокоить сына. На самом деле я ничего не знала о Пи-Рамзесе. В доме Гуи мое время было расписано по часам, а передвижение ограничивалось домом и садом. Все остальное было от меня скрыто. По ночам, когда Дисенк отправлялась спать на тюфяк за моей дверью, я приникала к окошку и, всматриваясь в темноту, сквозь переплетение ветвей пыталась разглядеть, что находится там, за деревьями.

Конечно, на пути из Асвата я видела город из ладьи, но тогда я была возбуждена и напугана, а потому все, что я успела заметить, слилось в мелькание цвета, форм и многоголосый шум. Иногда со стороны невидимого озера доносились смех и громкие голоса или мелькал огонек факела с какой-нибудь лодки, которая так быстро проносилась мимо, что мне начинало казаться, что мир заканчивается за стенами сада, а город — это мираж, реальный и вместе с тем призрачный.

Потом меня отправили во дворец, к фараону. Нас с Гуи доставили туда в паланкине. Я упросила прорицателя не опускать занавески, но успела увидеть лишь безлюдную дорожку, солнечные блики на водной глади озера и многочисленные усадьбы с их обязательными ступенями, спускающимися к воде. Когда я жила в гареме, мы с Дисенк всегда ходили одной и той же дорогой. Я хорошо знала центр города, все здания дворца и помещения гарема, но о районах, которые питали город, вливая в него жизненные силы через многочисленные речные притоки, имела весьма смутное представление.

Однажды Гунро взяла меня с собой на рынок, однако мы занимались в основном тем, что валялись в паланкине на подушках и весело болтали, лишь изредка показывая пальчиком, что бы нам хотелось купить; я почти не смотрела на улицы, по которым наш эскорт с трудом прокладывал дорогу. Зачем мне эти улицы? Я ведь была госпожой Ту, изнеженной и надежно охраняемой, мягкие подошвы моих ног никогда не ступали по грязной, горячей земле, привычной скорее для простого люда, а чтобы перебраться через пропасть, отделяющую меня от грязи и вони Пи-Рамзеса, — так на то в моем распоряжении всегда были слуги и солдаты.

Всегда. Я поморщилась. Всегда — как давно это было. Красивый паланкин исчез, а вместе с ним исчезли слуги и солдаты, и ту самую пропасть мне пришлось преодолевать пешком, и за годы изгнания мои ноги так загрубели, что больше не боялись ни горячего песка, ни боли. Фараон объявил, что в ссылку мне надлежит отправляться босой и таковой и оставаться, что было верхом стыда, поскольку о богатстве и положении дамы судили по многим вещам, но основным было состояние ее ног — именно их ухоженность указывала на благородство и знатность происхождения.

Я вспомнила, в какой ужас пришла Дисенк, когда Гуи привел меня в свой дом и приказал ей заботиться обо мне; как день за днем она смазывала мне ноги маслом и скребла щеткой, поливала душистой водой и умащивала благовониями до тех пор, пока они не стали такими же розовыми и нежными, как мое тело. Мне запретили ступать по полу без специальных льняных тапочек. Запретили выходить на улицу без кожаных сандалий. Конечно, Дисенк тщательно заботилась и о моих запущенных волосах, и о загорелой коже, которые волновали ее несколько больше, чем уроки хороших манер и косметики, но ноги — ноги выдавали во мне крестьянку, и Дисенк не успокоилась до тех пор, пока однажды не вошла в мою комнату с чашей хны и щеточкой. Мне предстояло впервые показаться гостям Гуи.

В тот день я перестала быть простолюдинкой и в презрительных, но прекрасных глазах Дисенк превратилась в благородную даму — титул, которым меня позднее пожаловал Рамзес. Свернув в сторону от озера и направившись к рынку, чтобы затеряться в его темных закоулках, я смотрела на свои ноги и вспоминала мать — ее ноги были такими же разбитыми, запыленными и крепкими. Один месяц моего болезненно-кровавого пребывания в ссылке перечеркнул все труды Дисенк, и госпожа Ту, эта испорченная фаворитка царя, исчезла в песках засушливого Асвата.

Я медленно привыкала к грязи и тяжелому труду. Впрочем, я не слишком переживала, будучи внезапно вырванной из роскоши и неги гарема и оказавшись в роли простой служанки при храме Вепвавета, где я мыла полы и кельи жрецов, готовила им еду, стирала белье и бегала с поручениями, а потом возвращалась в крошечную хижину, которую построили для меня отец и брат, где копалась в жалком садике и возилась по хозяйству. Мысль о том, что я никчемное существо, потерявшее все, что имело, — вот что доставляло мне самую сильную боль. Я так и состарюсь в Асвате, а потом умру; я стану такой же измученной и бесполой, как мои односельчанки, которые быстро расцветали и столь же быстро увядали под грузом непосильного труда, высасывающего из них все соки. И в огне страсти мне больше не сгорать, ибо хоть я и находилась в ссылке, но продолжала оставаться собственностью царя, а значит, под страхом смерти не имела права принадлежать другому мужчине.