Эсмеральда Сантьяго - Завоевательница

— Ты определенно увлечена хозяйством больше, чем я могла бы предположить, — заметила Леонора, не сумев скрыть раздражения.

— Я поехала в такую даль не для того, чтобы сидеть дома и вышивать, — язвительно парировала Ана. — Мне всегда нравилась активная жизнь, в отличие от матери и ее знакомых. Вы понимаете, о чем я, донья Леонора. Вы часто переезжали и много чего пережили, следуя за доном Эухенио…

— Но я не участвовала в сражениях, что было бы… неправильно.

— Мне повезло в этом отношении: здесь нет общества, не на кого производить впечатление и не от кого ждать одобрения или порицания.

— О, но ты же не можешь избежать сплетен. Хотя ты и не покидаешь гасиенду, все равно везде ходят слухи о том, что здесь происходит.

— В самом деле? Вы слышали что-нибудь такое, о чем мне следует знать?

— Нет-нет, ничего такого. Но стоило мне упомянуть Лос-Хемелос, и люди спешили сменить тему разговора.

— Вы слишком эмоционально реагировали, — сказала Элена, — потому что так долго мечтали увидеть все собственными глазами.

— Но теперь, прожив здесь неделю, — поинтересовалась Ана, — нашли ли вы что-нибудь достойное сплетен?

Леонора на мгновение задумалась. Она не видела смысла критиковать Ану — все равно невестку не изменишь, — но Леонора не могла позволить ей вывернуться так легко:

— В своих письмах ты не рассказывала о плохом самочувствии Рамона.

— Я не знала, как вам сообщить. Мы все, конечно же, были потрясены гибелью Иносенте, но Рамон, естественно, переживал это известие тяжелее остальных.

— Столько раз я спрашивала про него, а ты даже не упомянула о том, что он болен.

— Он не болен, донья Леонора. Он горюет. Как и все мы, собственно говоря. Насколько мы можем судить, это не болезнь, а усталость. Он плохо спит. Вы, вероятно, слышали, как ночью он выходит из нашей спальни, — добавила Ана, понимая, что ни одно движение в их маленьком скрипучем доме не остается незамеченным. — Он бродит вокруг сахарного завода до изнеможения, пока не захочет спать. Охране приказано присматривать за ним. Северо несколько раз отправлялся на его поиски и привозил его отдыхать на ферму, где мы устроили контору. Люди по-разному горюют, донья Леонора, и в разное время. Он потерял человека, ближе которого у него не было. Такое непросто пережить.

— Ты забыла, с кем разговариваешь! — Леонора задохнулась от негодования. — Я потеряла сына!

— Да, конечно. И я не хотела умножать ваше горе или бередить вам душу без надобности.

— Без надобности?! Ты видела его, Ана? Кожа да кости, весь зарос, и от него дурно пахнет. Ты заметила мешки у него под глазами, его желтую кожу? Когда я вышла из кареты, то едва узнала собственного сына. — Леонора пыталась сдержать слезы, но была так разгневана на безразличие невестки, что руки у нее дрожали, а голос прерывался. — Мне кажется, любой, у кого есть хотя бы капля сострадания в душе, мог заметить, что Рамон не просто оплакивает смерть брата. Он болен, и ему нужен доктор. Доктор, Ана, а не знахарка, которая лечит рабов.

— Дамита весьма искусна.

— Ты эгоистка! Почему тебе всегда нужно настоять на своем, даже когда другие от этого страдают?

Ана встретилась глазами с Леонорой и не отводила взгляда, словно хотела через него проникнуть в душу свекрови…

— Вы никогда не жаловали меня, донья Леонора. Но именно я разбудила честолюбие в ваших сыновьях. До нашей встречи они бесцельно прожигали жизнь, полностью оправдывая свою репутацию щеголей, игроков и ловеласов. А я дала им нечто большее, донья Леонора, сделала их существование осмысленным. Я, а не вы. Вы только нежили и баловали их. Я же показала нечто, к чему можно стремиться. В эту землю вложены мои средства и мой тяжкий труд. Гасиенда Лос-Хемелос — наша плантация. Не только моя — наша.

— Как смеешь ты разговаривать со мной подобным образом?!

Леонора поняла, что повысила голос, поскольку Инес с Эленой перестали раскачивать Мигеля, уставившись на них с Аной, словно зрители на артистов, дававших представление.

— Вы совершенно не стесняетесь критиковать меня, называть эгоисткой и бог знает кем еще за моей спиной, — продолжала Ана, не обращая внимания, что на них смотрят. — Но вам не нравится, однако же, когда я говорю правду вам в лицо.

Леонора встала, загородив сидевшую на стуле Ану от качелей.

— Ты высокомерная тварь! — произнесла она так, чтобы, кроме невестки, никто не услышал. — Ты пользуешься трудолюбием и честолюбием моих сыновей. А готова ли ты признать себя виновной в смерти Иносенте?

Ана вздрогнула, а Леонора продолжила:

— Ты изгнала его отсюда, не знаю как и почему. Но в своем последнем письме ко мне, которое, кстати, сын написал собственноручно, он признался, что больше не может выносить эту жизнь. Не может выносить!

Ана на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с силами, а потом снова взглянула на Леонору, но на этот раз стоявшая над ней свекровь не отступила.

— Он завидовал Рамону. Его положению мужа и отца. Вы научили их делить все пополам, но некоторые вещи не делятся.

— Что ты имеешь в виду?

— Иносенте не смог вынести, что у Рамона было то, чего не было у него. — Ана глубоко вздохнула. Поглядывая на свекровь, она прикидывала, сколько следует рассказывать. Она заметила обеспокоенный взгляд Мигеля, тряхнула головой, будто прогоняя какую-то мысль, и снова вздохнула. — Мы отлично ладили до рождения Мигеля…

Леонора снова села, задыхаясь от ярости и слез, стараясь сдержаться перед невесткой. Под деревом авокадо Инес снова принялась раскачивать Мигеля. Элена наблюдала за Леонорой и Аной. Ей не хотелось вклиниваться в разговор, тем не менее при необходимости она была готова вмешаться.

— Как ты можешь обвинять ребенка в том, что он стал причиной разлада? Иносенте любил Мигеля, словно собственного сына, — настаивала на своем Леонора. — Это ты во всем виновата! Тебе недостаточно было завлечь одного брата, ты завладела обоими, а потом вбила между ними клин. Ради всего святого, признай хоть какую-то ответственность за свои поступки.

Руки Аны задрожали. Она опять заглянула в глаза свекрови и погрузилась в самую их глубь.

— Не я погнала отсюда Иносенте, а ваши беспрестанные вопросы о том, когда мы уедем с плантации! — огрызнулась она. — Вы никак не могли смириться с тем, что близнецы могут обрести здесь свое счастье. Вы непрерывно напоминали об ужасной ошибке, которую они совершили. Вы писали о том, что может пойти не так, и никогда о том, что им удалось сделать. Вы жаловались, как страдаете без сыновей, словно имеет значение только то, далеко они от вас или близко, а не та жизнь, которую они выбрали, будучи взрослыми мужчинами. И вы еще смеете называть меня эгоисткой?!