Джулиана Гарнетт - Прекрасная колдунья

Он застегнул перевязь и, взяв меч, вышел из комнаты, хлопнув дверью. Солдат, дежуривший в коридоре, сразу встал перед ним навытяжку, и Рон сурово приказал ему смотреть в оба.

— Никого не выпускать и не впускать, кроме меня! — строго повторил он. — Если она сбежит, ответишь головой. Ты понял?

— Да, милорд, — ответил бедный часовой. — Я понял вполне.

Рональд хранил молчание, пока они шли по коридору и лестнице. В главном зале уже ничто не напоминало о событиях предыдущей ночи. Чистый камыш устилал пол, новые свечи были вставлены в канделябры. Слуги бесшумно и ловко сновали по залу, расставляя длинные столы и скамьи наискосок от главного стола на возвышении. Аппетитно пахло едой, и ломти хлеба уже громоздились на подносах. На верхнем столе стояла серебряная посуда, а на нижних — чашки и ложки попроще.

— Оуэн поднялся еще до рассвета, чтобы проверить свое хозяйство, — сказал Брайен, пока они шли к возвышению. — Гэвин, к счастью, не успел причинить значительный ущерб замку и его запасам.

Рональд одобрительно кивнул. Гнев его как-то сразу остыл и забылся, стоило ему оглядеться вокруг. Странное это было ощущение — вернуться туда, где ты бегал ребенком, где все так знакомо и в то же время чуждо тебе. Местность он помнил хорошо, деревня и окружающий ландшафт были почти такими же, как прежде. Но вот сам старый замок сильно изменился. Многие деревянные постройки заменили каменными, и Рон мало что узнавал здесь. Он попытался представить себе отца, сидящего во главе зала, но это удалось ему с трудом.

Конечно, Рон помнил отца — мрачноватого человека, облаченного в доспехи старинной работы, дородного, с обветренным и решительным лицом — но они никогда не были близки. Понятия лорда Гриффина были дикими и жестокими, как у всех их уэльских предков. Трудно было теперь, по прошествии долгого времени, даже представить себе, о чем бы он стал говорить с отцом…

— Я чувствую здесь себя чужаком, — пробормотал он, и Брайен кивнул.

— Но ты законный лорд и владелец замка. Никто не может этого оспаривать.

Рон улыбнулся.

— Да, пожалуй, никто.

Он почувствовал себя более уверенно, лишь когда уселся наконец в кресло с высокой спинкой, на которой были вырезаны грифоны. Рон окинул взглядом знакомые лица за столиками — лица рыцарей и самых преданных солдат, — и взгляд его потеплел. С большинством из них он вместе сражался, а некоторых знал еще прежде, чем отправился с Ричардом в Иерусалим. Все они остались верны ему до конца, и как только он утвердится в качестве законного владельца Гленлайона, то должен будет принять от них вассальскую клятву. Да, пока все как будто шло хорошо.

После завтрака, пока слуги убирали со столов и скармливали объедки шумной своре охотничьих собак, к нему подошел Оуэн, чтобы поговорить о предстоящих делах. Самым неотложным было размещение пленников и рассылка вызовов вассалам. Рональд решил не допрашивать пока Гэвина и Кейлин, а допросить сначала остальных пленных.

Первым к нему был приведен Боуэн. Рон пристально взглянул на сына своего управляющего, словно пытаясь понять, что заставило его служить Гэвину. Молодой человек явно нервничал, но все-таки твердо выдержал этот взгляд.

— Ты знаешь, какие тебе предъявлены обвинения? — сурово спросил Рональд.

Боуэн кивнул.

— Да, милорд.

— И что ты ответишь на них?

— Я безусловно виновен, но у меня есть смягчающие обстоятельства.

Рон испытующе посмотрел на него.

— Какие именно?

Цепи зазвенели, когда Боуэн переступил с ноги на ногу. Отец его стоял рядом, молчаливый и напряженный. Понурив голову, Боуэн сказал наконец:

— Я был поставлен перед выбором: или взять на себя обязанности отца, или увидеть, как он умирает. Я выбрал первое, милорд, но поверьте: лорд Гэвин вызывал во мне отвращение.

— И тем не менее твой отец все равно томился в тюрьме и умирал там с голоду. Как же ты это допустил?

— Я не мог воспрепятствовать этому: Но благодаря мне он получал хоть какую-то еду и остался в живых.

Кто-то из присутствующих в зале закашлялся, между двумя собаками началась драка за кость, но один из солдат быстро прекратил ее. Рональд дождался тишины в глубокой задумчивости. Все, что сказал Боуэн, было похоже на правду; уже одно то, что Оуэн остался жив, служило доказательством, что сын приложил все усилия, чтобы спасти его. Рон чувствовал, что, пожалуй, готов снять с Боуэна все обвинения.

Но как же, в таком случае, быть с другими пленниками, собранными здесь? Многие из них могли бы тогда тоже начать оправдывать свое предательство, хотя причиной его была лишь их собственная трусость. И если он выкажет хотя бы признак слабости, то потеряет уважение к себе навсегда. Никто не захочет служить слабому господину. Но, с другой стороны, если он будет слишком суров, то вызовет затаенную злобу и страх. Это тоже было бы совсем ни к чему.

— Боуэн Оуэн! — наконец провозгласил Рон. — Я верю, что ты принужден был подчиниться лорду Гэвину под угрозой гибели отца, и все-таки это не оправдывает тебя. Но, поскольку ты лично не участвовал в мятеже, в результате которого были убиты мой отец и братья, я дарю тебе жизнь. И все-таки я накажу тебя за то, что ты поднял оружие против меня. Постановляю: ты должен получить пятнадцать плетей послезавтра, после чего будешь выпущен на свободу.

Боуэн слегка побледнел, но не дрогнул. Он лишь покорно кивнул.

— Да, милорд, я принимаю ваш приговор.

Рональд встретился глазами с его отцом. На лице управляющего отразилось явное облегчение, но больше он ничем не проявил своего отношения к приговору. Подняв свиток, который держал в руках, Оуэн бесстрастно провозгласил:

— Следующим будет отвечать на обвинения Арнольд Коунлью, который не имеет свидетелей, чтобы поручиться за него.

Только к полудню были вынесены все приговоры. Смертных среди них не было: те, кто с самого начала были за Гэвина, погибли в ночной схватке, сражаясь до конца, поскольку знали, что пощады им не будет. А людей принца Джона Рон не стал даже допрашивать, хотя и с удовольствием перевешал бы их всех. Но тут была замешана большая политика, и он оставил разбирательство с ними на потом. Когда все заключенные были допрошены и приговоры произнесены, остались только два пленника — Гэвин и его жена.

С Гэвином он решил поговорить первым.

Слабая усмешка кривила губы кузена, когда его привели с цепями на руках и ногах. Кандалы волочились по полу с громким металлическим звоном, но Гэвин пытался держаться независимо. Его пришлось силой поставить на колени перед Рональдом, хотя глаза его горели ненавистью и головы он не склонил.

— Не думал я, что ты вот так вернешься в Уэльс, — сказал Гэвин. — Где-то я допустил ошибку…