Джо Беверли - Цветок Запада

Его рука стала нежно ласкать ее промежность, потом он начал двигаться по кругу, заигрывая с самым чувствительным местечком.

— Пожалуй, не так уж это странно, — не согласилась с ним Имоджин и перестала сопротивляться.

Когда его губы возвратились к ее груди, она судорожно вздохнула.

— Ангелы небесные, помогите мне, — шепнула девушка. — Все это так странно. Через некоторое время она добавила:

— Не останавливайся.

— Не буду, — ответил Тайрон.

Имоджин распласталась на кровати и крепко вцепилась в матрац руками, как будто от этого зависела ее жизнь.

Муж стал ласкать ее еще настойчивее, и Имоджин приподнялась. Она откуда-то издалека слышала, как он шепчет ей какие-то ласковые слова, и стала извиваться и двигаться в такт с его прикосновениями. Потом Имоджин ощутила, как он осторожно зубами сжимает ее сосок.

— Ты меня кусаешь!

Он тут же перестал это делать.

— Ну… Я не против, — простонала она. Тайрон засмеялся, и она опять почувствовала покусывание.

— Я никогда бы не поверила, что со мной будет такое, — пробормотала девушка, а потом сказала:

— Я не знаю, что мне делать.

Сердце билось так сильно, что она ничего не слышала, кроме пульсации крови в ушах. Наконец до нее донесся его голос. Казалось, Тайрон находился на большом расстоянии. Голос был удивительно нежным:

— Давай, давай, Рыжик. Пусть это случится. Именно так и должно быть.

— Что? Скажи мне, что нужно делать?

Она принялась кричать, и Тайрон сильнее прижал к ее рту губы. Имоджин безумно осыпала мужа поцелуями, не зная, сможет ли она пережить это острое ощущение. Она молила его, догадываясь, что только кульминация экстаза снимет с нее напряжение. И вот все это произошло…

Хорошо, что он не отнимал своего рта от ее губ, потому что она пыталась кричать, когда ее тело всколыхнули ритмичные конвульсии. Он, продолжая ласкать, прижал ее к кровати. Тело Имоджин сопротивлялось, и, как показалось Тайрону, результатом этой борьбы стал новый взрыв оргазма.

Тайрон продолжал прикасаться к ней, но теперь он делал это легко и нежно.

— Святое небо, — тихо произнесла Имоджин и наконец посмотрела на мужа.

Он продолжал прижиматься к ее бедру, и Имоджин поняла, что он напряжен и готов войти в ее лоно. Ей стало стыдно за себя, а чувство вины приглушило ощущение безграничного удовлетворения.

— Но разве это справедливо, что ты мучаешь себя?

— Иногда стоит потерпеть. Я не чувствую себя обиженным.

— Разве я не могу сделать для тебя то же самое?

— Нет, ни в коем случае.

— Это невозможно?

— Нет — это неприлично.

— А мне так не кажется.

— Все нормально, мне было приятно сделать это для тебя.

— Тогда почему же ты запрещаешь мне делать то же самое?

— Нет, Имоджин, нельзя.

— Ты хочешь сказать, что мне это не доставит удовольствия?

— Просто нет и нет!

— Даже если я стану дуться?

— Ты думаешь, что на меня это подействует?

— А плакать? Ты будешь стоять на своем, даже если я заплачу?

— Если ты когда-нибудь попробуешь воздействовать на меня слезами, я нахлопаю тебя по попке.

Несмотря на его слова, Имоджин стало ясно, что ее попке ничто не угрожает.

Лежа рядом с мужем, она ощущала только счастье и тепло. И это было не менее приятное ощущение, как и только что пережитый ею оргазм.

Имоджин удивилась, поняв, что отец Фульфган не предупредил ее о еще многих неприличных вещах, которые женщина может делать с мужчиной. Еще оставались губы… Нет, не это, подумала она.

Девушка опять ощутила его напряженную плоть, упиравшуюся ей в бедро, и опять стала осторожно двигаться. Тайрон схватил ее и остановил.

— Нет, Имоджин!

Несмотря на его предупреждение, она продолжала потихоньку делать свое дело. Тогда Фицроджер больно хлопнул ее по попке и соскочил с кровати. Имоджин не обиделась, а села и улыбнулась. Она прекрасно знала, что у нее обнажена грудь, и спросила мужа лукаво:

— Ты разве не станешь спать со мной на этой кровати?

— Я уже сказал, что буду спать на полу. Предполагается, что ради монахов я должен , защитить себя от твоих неистовых приступов похоти, но мне кажется, что это будет нелегко сделать.

Тайрон погасил свечу. Имоджин улыбалась, лежа на кровати. Она уже испытала неотразимость своих женских чар и сладость страсти. Теперь ее душу уже не отягощали страх и чувство вины, и это ощущение было просто великолепным.

Наконец воцарилась тишина, и она осторожно ощущала свое тело. Вроде бы все на месте. Наверно, так оно и должно быть. Хотя Имоджин все еще оставалась девственницей, теперь она смотрела на мир иначе. Ее тело пробудилось и жаждало ласки. Теперь Имоджин считала, что в следующий раз у них не будет никаких проблем, когда они захотят довести до конца брачные отношения.

Пережитое прекрасное состояние экстаза не имело ничего общего со сценой насилия, свидетельницей которой ей пришлось быть.

— Почему ты не сделал этого раньше? — спросила она, обращаясь в темноту.

— Но ведь я пытался, если ты не забыла. Правда, тогда я недооценил влияние на тебя отца Фульфгана.

— Меня воспитали так, что я принимала его за святого. Он был мне не утешителем, а блюстителем совести. И все, что он говорил, я считала правдой.

— Но твой отец прижил вне брака троих детей. Я уверен, что Фульфган не одобрял его.

— Я тоже так думаю.

— Имоджин, мне кажется, что твой отец, как и многие другие любящие родители, с неприязнью относился к вероятности того, что его дочь может оказаться в постели с мужчиной. И отец Фульфган стал частью задуманной им обороны твоей нравственности, вместе с женихами, которых он выбирал для тебя. Он знал, что немолодой претендент на твою руку станет спокойно ждать своего часа.

— Ты тоже ждешь? — тихо спросила его Имоджин.

— Осталось уже совсем недолго. Теперь ты меня желаешь, не так ли?

— Да.

— Договорились, завтра ночью мы покончим с этим неопределенным состоянием.

Завтра я стану его настоящей женой, подумала Имоджин.

Глава 15

В первый раз в жизни утром Имоджин разбудил поцелуй. Фицроджер уже был в кольчуге. Ее муж, такой страстный любовник, теперь снова стал воином.

Пока Имоджин одевалась, она не спускала с него глаз. События минувшей ночи казались сном. Но восторженные воспоминания уже никогда не покинут ее. Теперь все изменилось. Правда, в памяти сохранилась ужасная сцена насилия, ведь она ничего не забыла, но эти воспоминания теперь словно бы лежали на самой дальней полке вместе с воспоминаниями об ужасах войны, смерти и болезней.

Хотя прошлой ночью Фицроджер был рядом с ней не впервые, но прикосновения мужа, ее жажда ласки — все это было совершенно иным. И воспоминания об этом оставались в ее памяти, словно вкус меда на языке. Теперь она не считала их отношения греховными. Если посмотреть на все свершившееся со стороны, то, может, кто-то и осудит их, но когда ты веришь партнеру и любишь его, все это кажется деянием ангела, а не дьявола.