Мэдлин Бейкер - Безрассудное сердце

На наших дамских собраниях мы так же часто говорили об индейцах, как и везде, то есть все время. Джеронимо и его апачи настолько переполошили всех по обе стороны границы, что дамы постоянно сокрушались об этом и мечтали о полном уничтожении индейцев, так как иначе им никогда не жить спокойно на Западе. Мне ужасно надоело слушать их разговоры о том, что апачи будто бы даже не люди, а когда миссис Кроуфорд заявляла, что сама бы их всех передавила как пауков, потому что ничего лучшего они не заслужили, меня охватывала ярость. Иногда мне казалось, что еще немножко, и я не выдержу и что-нибудь крикну, особенно когда Мейбел Бринкерман рассказывала, как команчи в Техасе заживо сожгли ее брата, или Сильвия Уоллас повествовала о своем страшном путешествии к месту службы мужа.

– Эти индейцы как бешеные псы, – говорила Сильвия. – На все бросаются, что только шелохнется.

– О да, – с готовностью соглашалась с ней Маргарет Кроуфорд. – И неблагодарные псы. Почему они не хотят жить в своих резервациях? Господи, мы даем им пищу, одежду и одеяла, а им все чего-то не хватает.

– Может быть, свободы? – не выдержала я. – Может быть, они хотят вернуть себе свои земли. И бизонов. И право жить и охотиться, как их предки. – Я слышала, что уже чуть ли не кричу. – Наверное, им не нужна милостыня из рук их врагов. Наверное, им просто хочется, чтобы к ним относились как к разумным человеческим существам, которые сами в состоянии позаботиться о себе.

Поскольку я никогда не принимала участия в беседах об индейцах и никогда не выражала свое мнение на их счет, мой выпад захватил дам врасплох. Наверное, миссис Кроуфорд меньше удивилась бы, если бы я вдруг принялась снимать платье, а потом улеглась голая на ее стол.

– Разумные существа! – воскликнула она. – Миссис Бердин, вы понимаете, что говорите?

– Конечно, – стараясь умерить свой пыл, ответила я. – Ведь мне пришлось прожить с шайенами почти два года.

Я сразу же пожалела, что открыла рот. Пять пар глаз рассматривали меня в упор, и я чувствовала себя как муха под микроскопом.

– Ну конечно, я забыла, – с приторной любезностью произнесла Маргарет Кроуфорд. – Расскажите же нам, дорогая, каково это – жить с дикарями.

– Не знаю, – не поддалась я на ее уловку. – Я не жила с дикарями. Я жила среди шайенов и считаю их очень приятными людьми, не хуже других.

– Да нет, дорогая. Всем известно, что индейцы совершенно не знают цивилизации. Они – обыкновенные варвары без чести и без совести.

– Еще чего! – не на шутку возмутилась я. – Вы считаете резню цивилизованной акцией? А как насчет Чивингтона? Он тоже вел себя как цивилизованный человек, когда открыл огонь по беззащитным женщинам и детям? И если мы, белые, такие честные, то почему не соблюдаем собственноручно подписанные договоры?

В гостиной воцарилась неловкая тишина. Миссис Кроуфорд побагровела, причем, естественно, не от смущения, а от того, что жена младшего офицера посмела возразить ей, да еще чуть ли не кричала на нее. Я знала, что совершила непростительный проступок, и, прежде чем дамы опомнились, промямлила что-то и отправилась домой.

В тот же день Джошуа получил нагоняй от полковника Кроуфорда, а я – от Джошуа. С горящими глазами мой муж напомнил мне, что я больше не скво, а жена солдата и не должна об этом забывать. Более того, он совершенно недвусмысленно запретил мне в дальнейшем защищать индейцев от нападок, с кем бы я ни говорила. И еще я должна была в тот же день извиниться перед женой полковника за учиненный в ее доме скандал и на будущее крепко запомнить, что мне не приходилось видеть ни одного индейца, не то что жить с ними.

Запомнить? Что ж, я всегда буду помнить. Даже если проживу сто лет. С Тенью мне было нелегко, но я готова была вновь испытать холод и голод, лишь бы хоть раз оказаться в его объятиях.

Тень! Моя жизнь! Мое сердце! Тень, любовь моя! Где ты теперь? Ты нужен мне больше, чем когда бы то ни было прежде.

ГЛАВА 20

Наступило лето, и с ним пришла нестерпимая тоска по родным местам. Лежа поздно ночью на своей подстилке, Два Летящих Ястреба мечтал о доме и о свободе. Ему до смерти хотелось увидеть зеленые просторы и стада бизонов, дружелюбных индейцев и пегих лошадок. Он словно наяву слышал шум бегущей в реках воды и шепот ветра в прерии и видел великолепные водопады в горах. Во рту у него сразу собиралась слюна, стоило ему подумать о мясе бизона. Но самое главное, он мечтал о мести. Ночь за ночью он мысленно убивал троих мужчин, державших его на привязи.

И всегда, во сне и наяву, он видел Анну. Он помнил ее веселый смех, когда они лежали в высокой траве на берегу реки. Он помнил ее ласковую улыбку, сладость ее губ и приятный чистый запах, какого больше ни у кого не было. Еще он помнил, что она прошла вместе с ним дорогами войны и ни разу не пожаловалась на трудности. Она переносила голод, жажду, холод не хуже любого воина. Она ухаживала за ранеными, утешала умирающих и оплакивала мертвых. Ни одна женщина его племени не могла бы сделать больше. Он вновь видел ее в пору ранней юности и взрослой женщиной с большим животом, в котором она носила их сына. Он вспоминал, как она прижималась к нему своим золотистым телом, и ярость охватывала его, стоило ему подумать, что она лежит сейчас в объятиях другого мужчины. Его ненависть к Клайду Стюарту, Барни Макколлу и Руди не шла ни в какое сравнение с его ненавистью к Джошуа Бердину.

День шел за днем. Это были долгие, похожие друг на друга дни одинокого человека. И ночи тоже были длинными, тем более что заполнить их он мог только своими невеселыми мыслями. И каждый раз кончалось тем, что ему было страшно подумать еще об одном дне в неволе.

Шли недели, и он становился все более нетерпелив. Пять раз за пять дней он пробовал сбежать. И пять раз у него ничего не вышло. На шестой день, когда какой-то дурак провел желтой краской по его лицу, ярость обожгла его огнем. С боевым кличем шайенов на устах он оттолкнул остолбеневшего парня и бросился на Стюарта. Едва он железной хваткой вцепился высокому блондину в глотку, как в шатре начался настоящий ад. Руди с невероятной для него быстротой выскочил из-за кулис на сцену и заставил Двух Летящих Ястребов разжать пальцы, пока Барни Макколл успокаивал разволновавшуюся публику.

С тех пор индейцу связывали руки за спиной перед первым представлением и развязывали только после последнего. И все-таки он не сдавался, причиняя Стюарту и его дружкам множество неприятностей. Короче говоря, борьба шла не на жизнь, а на смерть. Или он получит свободу и предоставит белым найти себе другой способ зарабатывать деньги, или умрет. Захваченный мечтой о свободе, он знал, что добьется своего, как бы его ни сторожили. А если не добьется, то все равно покончит со своим недостойным существованием невольника.