Пенелопа Томас - Тайна

Мы вместе поужинали и расположились с моей гостиной. Я читала ей сказки. Когда я кончила третью сказку, часы на камине пробили восемь. Я закрыла книгу и хотела пойти уложить ее спать, но Кларисса поспешила задать мне вопрос о моем детстве.

Я поняла, что она еще не готова внутренне ко сну, и не стала настаивать. Мы придвинули кресла к огню. Больше часа она расспрашивала меня о Лондоне и кузине Анабел.

— Она очень хорошенькая? — спросила она, когда я замолчала.

Я кивнула.

— Я тоже буду хорошенькая?

— Ты и сейчас хорошенькая.

В отблеске пламени ее личико порозовело, приобрело свежий вид здорового ребенка, но глаза оставались грустными. Задумчиво она мешала кочергой угли в камине.

— Иногда, — сказала она тихо, — иногда мне хочется быть кузиной Анабел и жить в Лондоне.

Я не удивилась такому желанию, но нужно было развеять ее меланхолию.

— Твой папа намного лучше, чем был дядя Генри, — сказала я. — Думаю, что даже Анабел позавидует, что у тебя такой отец.

— Да, лучше папа никого нет. Даже если он… — она не договорила.

— Даже если что? — переспросила я. Она тяжело вздохнула.

— Я люблю папа, он всегда был добр ко мне, но… Я ждала.

— …но он…

Она осеклась, вскочила и бросилась мне на грудь.

— О Джессами, — ее сотрясали рыдания. — Папа не похож на других людей, не так ли? Он совсем другой. Но это не значит, что он плохой, правда? Он никогда не причинит никому зла, правда? Даже если, — она глотнула воздуха, — даже если… если раньше он плохо поступал.

— Господь с тобой! — воскликнула я, прижимая ее к себе. — Твой папа ведь не чудовище какое-нибудь. У него иногда бывает плохое настроение, и мы не всегда понимаем его, но это не значит, что он способен на осознанную жестокость. И если мы видим, что он чем-то расстроен, мы должны приложить еще больше усилий, чтобы понять, что его тревожит. Ему так трудно справляться одному с делами поместья и с домом в Лондоне, он ведь содержит и семью брата, а не только свою собственную.

Она еще раз горько всхлипнула и успокоилась. Я уложила ее на подушки рядом с собой, достала носовой платок и вытерла ее заплаканные щеки. Она охотно предоставила лицо моим заботам, как маленький ребенок, который понимает, что самое худшее позади.

— Тебе лучше? — спросила я, внимательно наблюдая за ней.

— Да, спасибо, — ответила она вежливо очень тихим голоском.

Ответ меня не убедил. Точно так же она могла ответить, если бы я предложила ей чашку чая или кусочек торта.

— Кларисса, ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросила я решительно, не позволяя отделаться вежливыми словами. — Если тебя что-то продолжает беспокоить, ты должна мне сказать.

Она отрицательно покачала головой. Я не отступила.

— Ты хоть знаешь, как сильно твой отец любит тебя?

Она задумалась, потом поморщилась.

— Разве он когда-нибудь тебя обижал? — не унималась я. — Или дал повод думать, что может обидеть?

В темных глазах отразилась напряженная работа мысли. Лобик прорезали складки. Затем глаза вдруг широко раскрылись, словно она поняла что-то, чего раньше не понимала.

— Он никогда не обижал меня, ни разу, — заявила она торжественно.

— И не обидит, — добавила я.

Она улыбнулась открытой счастливой улыбкой. Такой безоблачной улыбки я у нее еще не видела.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросила я.

Она немного подумала. Затем, совсем как взрослый разговаривает с ребенком, она положила свою руку на мою, желая успокоить.

— Джессами, я уверена, что Вас он тоже никогда не обидит.

— Нет, конечно нет, — произнесла я, почувствовав вдруг ужасную слабость.

— Можно я теперь пойду спать? — спросила она, подавляя зевок. — День был утомительный, хочется спать.

— Конечно, иди ложись, — я находилась в полном замешательстве.

Мне захотелось хотя бы разок поговорить с Клариссой или ее отцом с начала до конца, потому что всегда оставалось чувство, что я либо не успела к началу беседы и пропустила что-то важное, либо пришла слишком поздно, чтобы понять все, о чем говорилось.

Вскоре я тоже пошла спать, все еще не до конца уяснив себе, что волновало Клариссу. Меня успокаивала лишь уверенность, что мне удалось поселить относительный покой в ее душе.

Так, по крайней мере, мне казалось.

Среди ночи я проснулась. Прислушалась, не воют ли собаки: мне показалось, они меня разбудили. Вместо этого я услышала отчаянный детский крик.

Кларисса!

Стремительно я выбежала из спальни, забыв надеть кофту и тапочки. Ее испуганные крики гулко звучали по всему коридору, хотя я сомневалась, что их можно было расслышать в западном крыле или на нижнем этаже. Очевидно, только я их слышала. Я побежала еще быстрее.

— Дж… Джессами? — спросила она, когда я вошла. В комнате было темно, она не могла меня видеть.

— Это я.

— Зажгите лампу, — попросила она жалобно.

Я зажгла лампу и, высоко подняв ее, подошла к кровати. Лицо Клариссы побелело, ее била дрожь, нижняя губка дергалась — ее душили слезы. Но в остальном все было в порядке.

— Что тут происходит? — спросила я. Она не сразу ответила.

— Видела страшный сон. Это было… это было… О Господи! Не могу вспомнить, — она села, опершись о подушки. — Джессами, скажите, что со мной?

— Ничего плохого, — успокоила я ее.

В глубине души я не сомневалась: ее кошмар был связан с мертвой овцой, и вот что получается, когда взрослые пытаются сделать вид, что ничего страшного не произошло. Клариссу нельзя было винить. Она была всего-навсего ребенком, пытающимся справиться со своими страхами как могла. Но мы, взрослые, не имели права оставлять ее без поддержки в этой борьбе. Сделав вид, что поверили в искренность того, что было игрой, мы обрекли ее на большие страдания.

Я злилась на себя, потому что послушалась Тристана, а не поступила так, как мне велело мое понимание происходящего. Клариссе нужно было позволить вспомнить, не во сне в виде страшного видения, а средь белого дня, когда рядом находится кто-то, кому она доверяет.

— Мне кажется, я знаю, что тебя испугало, — сказала я мягко.

— Знаете? — переспросила она. В голосе звучало недоверие, смешанное с облегчением.

Я кивнула.

— Во сне тебе привиделось то, что испугало тебя однажды. Что-то, что ты не можешь припомнить, когда спишь.

— Но почему я не могу вспомнить? У меня хорошая память.

— Я знаю. Однако есть вещи, которые мы предпочитаем забыть. Я не знаю, стоит ли о них напоминать. Когда ты будешь внутренне готова воспринимать спокойно то, чего когда-то боялась, ты сама вспомнишь. Только не подумай, что это болезнь, и не старайся спрятаться от того, что ты видела.

— Там была кровь? — спросила она. — Во сне я видела кровь, много крови, у меня все руки были в крови.