Стелла Камерон - Во власти желания

— О Господи! — Макс внезапно открыл глаза и уставился в огонь. — Неужели человек не имеет право быть свободным?

Керсти поняла, что вопрос обращен не к ней.

Выпрямившись в кресле, Макс долго молчал, пристально глядя на пламя, бушевавшее в камине. Когда он снова заговорил, его речь уже не казалась бессвязным бормотанием.

— Ты думаешь, что плохо только тебе одной. Ты жалеешь себя, а для меня у тебя не остается жалости. Но ведь это из-за тебя мне уже никогда не проснуться с миром в душе.

Из-за нее? Что он имеет в виду?

— Я проклят, навеки проклят! И я не могу ничего изменить, не оскорбив своих благодетелей. Если б не они, меня, возможно, уже не было бы в живых.

— Мне очень жаль. Могу ли я…

— Помолчи! — При каждом вдохе грудь его вздымалась.

Неожиданно он приподнялся и, окинув взглядом комнату, схватил фарфоровую статуэтку, стоявшую на столике. Запустив статуэтку в стену. Макс тотчас же схватился за вторую, а потом и за третью.

Керсти в ужасе закрыла лицо ладонями — она боялась взглянуть на осколки у стены.

Когда на столике ничего не осталось, Макс, тяжело дыша, снова опустился в кресло.

Керсти обхватила себя руками за плечи и закусила губу.

Макс же опять уставился в огонь.

Минуту спустя, собравшись с духом, Керсти вопросительно взглянула на него. Было очевидно, что Макс ужасно страдал.

— Я беседовал с отцом, — проговорил он. — Отец вызвал меня к себе — так он вызывал меня, когда я был мальчишкой.

И тут Керсти поняла, что ей хочется утешить Макса, хочется бросится к нему и обнять его.

— Он сказал мне, что я глупый романтик, — криво усмехнувшись, продолжил Макс. — Сказал, что я глупец, потому что не сумел отказаться от тебя. Отец заявил, что человек с таким детством, как мое, должен быть умнее.

Керсти вдруг почувствовала, что во рту у нее пересохло.

Сдержано сглотнув, она робко спросила:

— А что он имел в виду, когда говорил о твоем детстве?

Губы Макса по-прежнему кривились в усмешке.

— Разве я тебе никогда не рассказывал о моем раннем детстве? Кажется, действительно не рассказывал, хотя и доверял тебе. Мы с сестрой вместе пережили те дни… Если я сейчас тебе все расскажу, это не приведет ни к чему хорошему.

Так что не стоит рассказывать…

Макс внезапно умолк и достал из кармана сюртука серебряную фляжку. Отвинтив крышку, он сделал глоток и снова уставился на пламя, пылавшее в камине. Его длинные пальцы стиснули фляжку с такой силой, что побелели костяшки.

— Отец сердится на меня, — проговорил Макс каким-то странным голосом. — Он разочарован. Я не оправдал его доверия. Он требует, чтобы я отказался от твоих услуг и отправил тебя домой.

— Родители меня не примут, — прошептала Керсти. — Я спросила маму, хотят ли они, чтобы я вернулась, и она ответила «нет». Я им больше не нужна. Они говорят, что я их опозорила.

Макс ухмыльнулся.

— Значит, мы с тобой оба в незавидном положении. Мы разочаровали дорогих нам людей. Какая ирония судьбы! При этом мы не сделали ничего предосудительного. Я так и сказал отцу. Он поверил, что ты не можешь вернуться домой, но не поверил, что я не спал с тобой… в полном смысле этого слова.

Керсти невольно вздрогнула.

Не глядя на нее. Макс продолжал:

— Только помолчи, пожалуйста. Молчи — или я за себя не ручаюсь. — Он ненадолго умолк и вдруг выпалил:

— Я ненавижу себя! Ненавижу себя нынешнего! Но стал я таким благодаря тебе.

«При чем здесь я?» — подумала Керсти. Она провинилась лишь в том, что полюбила его, а это от нее не зависело. Но, даже любя его, она не сделала ни шага ему навстречу — он сам к ней пришел.

Макс приподнялся, чтобы снять сюртук, но, очевидно, передумав, потом опять откинулся на спинку кресла. Керсти взглянула на него вопросительно, но он, казалось, о чем-то задумался.

Одна… Да, Макс прав: она осталась одна. Если бы он обнял ее сейчас, если бы поделился своим теплом, своей силой…

Похоже, он забыл о ее присутствии.

По его словам, он пришел дать ей то, чего она желает. Она не так уж наивна и понимает, что он имел в виду: Макс пришел, чтобы сделать ее своей любовницей. В другое время близость с ним стала бы чудеснейшим моментом ее жизни. Но не сейчас — сейчас он в ярости.

Макс был дьявольски красив в своей белой льняной рубашке. В его растрепанных рыжеватых волосах вспыхивали яркие искры — отблески пламени, и такие же отблески плясали на темно-рыжей щетине, покрывавшей его щеки и подбородок.

Она хорошо знала этого мужчину и нуждалась в его силе.

О, если бы он обнял ее — крепко-крепко, чтобы стало трудно дышать!

Керсти знала, что отступать ей некуда. Пусть ее поведение считают предосудительным, но она сумеет справиться со своими новыми обязанностями, а заодно научится не обращать внимания на косые взгляды слуг и знакомых. Конечно же, к ней будут относиться с презрением, но выбора у нее нет.

Макс закрыл глаза; фляжку же по-прежнему держал в руке, у живота. Минуту спустя он заснул.

Керсти с облегчением вздохнула и, осторожно поднявшись с кресла, прошла в спальню. Там она взяла свою лучшую ночную рубашку — из белого ситца, с маленькими розочками, вышитыми по вороту. Вырез горловины — довольно широкий, чтобы можно было надевать рубашку через голову, — завязывался на тесемки из той же материи. Рубашка была необъятной, со множеством мелких складочек под кокеткой и с кружевом на манжетах. Это кружево извлекли со дна сундука, стоявшего у кровати Гейл.

Керсти сняла платье и надела ночную рубашку. Потом подошла к зеркалу, расплела косы и принялась расчесывать волосы, блестящими волнами рассыпавшиеся по плечам.

Несколько минут спустя она отложила гребень и задумалась: что же теперь?.. Взглянула на кровать. Если сейчас лечь, то Макс просто-напросто проспит до утра в кресле, а потом уйдет — с непременной головной болью.

Но она так нуждалась в утешении! Может, уговорить его лечь с ней, как в ту ночь? Он как следует выспится, а утром, если у него все же разболится голова, она за ним поухаживает.

С замирающим сердцем Керсти вернулась в гостиную.

Макс уже не спал.

Она растерялась. Не уйти ли обратно в спальню?

— Чем тебе помочь. Макс? Тебе плохо, ты должен отдохнуть.

Он склонил голову к плечу и окинул ее оценивающим взглядом. Ее обдало волной жара.

Керсти вспыхнула. «Может, соблазнить его?» — промелькнуло у нее неожиданно.

При мысли об этом она почувствовала головокружение.

Ей приходилось наблюдать, как женщины кокетничают с мужчинами, но она не решалась им подражать из страха показаться глупой.

Керсти улыбнулась и подошла к Максу.

— Пойдем, — сказала она, протягивая руку. — Ты разденешься и ляжешь в постель. У меня есть вода и мыло. Если хочешь, я тебя умою, а потом ты как следует выспишься.