Мэгги Осборн - Не бойся любви

Грасиела вытерла глаза и нос рукавом — в обычных обстоятельствах она бы и не подумала так поступить — и бросила быстрый взгляд на мешочек со швейными принадлежностями, который Тай вертел в пальцах.

— Можно мне попробовать текилу?

— Ну нет! — Дженни сдвинула брови. — Если ты еще начнешь пить, мне придется здорово тебя отдубасить. — Она закрыла глаза, вздохнула раз-другой, потом посмотрела на Тая. — Дай ей все что нужно. А ты, Грасиела, выбери самую крепкую нитку и сложи ее вдвое. Да, и вот что… — Дженни замялась.

— Что? — спросила Грасиела; мешочек для шитья вздрагивал у нее в руке.

— Если я потеряю сознание, не бросай шить. Наоборот, если со мной случится обморок, ты шей как можно быстрее, поняла?

Тай буркнул себе под нос несколько ругательств, потом стал в проходе спиной к ним с таким видом, что вряд ли кто решился бы к нему сунуться. Дженни жестом велела Грасиеле опуститься возле себя на колени.

После нескольких неудачных попыток Грасиела, приноровившись к ходу поезда, вдела нитку в иглу. Руки у нее дрожали так сильно, что наперсток то и дело соскакивал с пальца. Дженни еще раз глотнула текилы, и они с Грасиелой поглядели друг на друга.

— Мы с тобой многое испытали, — тихо проговорила Дженни. — Сейчас нам предстоит всего лишь новое испытание. Ничуть не труднее прежних.

— Тебе больно? — шепотом спросила Грасиела, широко раскрыв глаза.

— Немного, — солгала Дженни, потому что болело дьявольски.

Она очень гордилась своей выдержкой — больше, чем любым другим своим качеством или поступком.

«Маргарита, надеюсь, ты это, черт побери, видишь. Если у меня когда и был повод как следует выругаться, да и не раз, то именно теперь, клянусь Богом. Но, как ты, надеюсь, замечаешь, я подаю хороший пример».

— Ты будешь плакать?

— Возможно. Однако мне бы не хотелось, чтобы ты заметила, так что не поднимай голову. — Дженни убрала пропитанный текилой и кровью лоскут, Грасиела увидела рану и со свистом втянула в себя воздух. — Когда кончишь, налей на шов текилы.

Дженни закрыла глаза, задрала блузку и вытянулась на скамейке, стараясь дышать ровно и глубоко.

Первый укол был очень слабенький и не болезненный. Кожа не подалась. Второй такой же.

— Ради Бога, ты собираешься шить или просто мучить меня? Действуй смелее и поскорее кончай с этим!

На четвертой попытке игла проколола кожу, и Дженни потеряла сознание.

Глава 14

Тай устроил изголовье из седельных подушек, накрыл Дженни ее шалью, после того как она свернулась клубочком на скамейке. Опустившись на колени, всматривался в ее раскрасневшееся лицо, надеясь, что побагровело оно не от температуры.

— Повязка не чересчур тугая?

— Вроде корсета.

— Хочешь еще текилы? — Тай убрал со лба у Дженни длинную прядь влажных от испарины волос. — Если ты голодна, то у нас еще есть тортильи. — Дженни помотала головой. — Ладно, отдохни. Сон — лучший врач.

Тай примостился на сиденье возле Грасиелы и закурил еще одну сигару, чтобы чем-то заняться. День уже клонился к вечеру. Длинные тени легли на землю; их отбрасывали кактусы, которые в этих местах были гораздо выше, чем на пустынных участках. Если бы Тай ехал верхом на лошади, он бы заметил, что местность к северу понижается, но движение поезда не давало возможности делать подобные наблюдения.

Он курил, обуреваемый негодованием и заботами, и смотрел на лицо Дженни — на ресницы, золотистыми полумесяцами опустившиеся на щеки, на полуоткрытые губы.

Это должен быть он. Не она. Ведь она уже получила огнестрельную рану. Если кого-то должны были ранить, то настал его черед. Тай хмуро поглядел в окно поверх головы Грасиелы.

Маргарита выбирала защитника дочери поспешно, однако выбрала мудро. Она, вероятно, почувствовала бесстрашное упорство Дженни, ее стойкость и собачью верность однажды данному обещанию. И вот Дженни заработала фонарь под глазом, ей разбили губу, прострелили руку и полоснули ножом по животу. А они еще даже не выбрались из Мексики.

Он не сразу осознал, что Грасиела у него за спиной что-то бормочет.

— Что ты говоришь?

— Я молюсь, — сдавленным голоском ответила девочка. — Я говорю Богу, что вовсе не хотела, чтобы у Дженни текла кровь.

— Послушай, — обратился к ней Тай, обняв за плечи и привлекая к себе. — Ты не виновата в том, что произошло с Дженни.

— Но ведь я просила Бога наказать ее, — уткнувшись лицом Таю в жилет, сказала Грасиела.

Разговор внезапно принял опасный оборот. Тай затянулся сигарой в поисках ответа — столь же недолговечного и преходящего, как дым этой сигары, — не уверенный в том, что сумеет претворить этот ответ в слова, нужные и доступные восприятию племянницы. Если бы кто-то задал ему соответствующий вопрос, Тай ответил бы, что он сам верующий человек, но не религиозный. По его представлениям, Бог — это некая искра, заключенная в любом живом существе, художник, рисующий облака на закате и дымку над океаном, скульптор, лепящий человеческую плоть, почву Земли и далекие звезды. То есть Бог — это прежде всего творец. Помимо этого неприемлемы никакие догмы.

Тай в жизни не думал, что ему придется истолковывать понятие Бога ребенку. Любопытно, имеет ли Роберт представление о том, насколько родительские обязанности изменят его жизнь.

— Понимаешь ли, ведь Бог не принимает несправедливых молитв, — начал он, надеясь на лучшее. — Ты хотела, чтобы Он наказал Дженни за убийство твоей матери, а это неверно. И Бог не принял твою молитву.

Грасиела подняла на него глаза.

— Но ведь Дженни была наказана. Ей прострелили руку и ранили ножом.

— Да, я понимаю, сказал Тай, не слишком соображая, что же говорить дальше. — Ну, давай просто предположим, что Бог наказал Дженни потому, что ты его об этом просила… — Так, ну и что дальше? — М-м, но ведь ты сказала Богу, что изменила свое мнение? Ты же изменила, верно?

Не сводя глаз с его лица, Грасиела кивнула с самым серьезным видом.

— Ну вот. Изменила. И Бог сделал так, чтобы ты спасла Дженни жизнь.

— Я спасла Дженни жизнь? — удивленно приподняв брови, спросила Грасиела.

— Она бы истекла кровью и умерла, если бы ты не зашила рану.

Девочка прижалась к нему всем своим горячим и хрупким тельцем — точно так прижималась к нему собачка, которая у него когда-то была. После нескольких минут молчания Грасиела подняла голову.

— Дядя Тай.

— Что? — тихонько произнес Тай, глядя на Дженни поверх головы племянницы.

— Иногда я люблю Дженни, — прошептала Грасиела.

— Я тоже.

Предмет их разговора мирно похрапывал, а порой постанывал во сне. Улыбнувшись, Тай пришел к выводу, что, какой бы мужчина ни испытывал вожделения к Дженни Джонс, он стремился к реальности, а не к фантазии.