Мария Кунцевич - Тристан 1946

Я стою перед ним как болван, в его клетке присесть негде. Спрашиваю: «Значит ли это, что и память не нужна? Что все, что было, надо похоронить и забыть?»

А он здоровенной иглою, наверное, сапожной, зашивает дырку в рукаве и говорит: «Похоронить — да, позабыть — нет». Я выскочил от него как шальной. Прихожу домой. Кася дома, готовит ужин.

— Кася, — говорю я, — давай заглянем в гараж.

Она ресницами хлопает.

— В гараж, зачем в гараж?

— Пойдем, прошу тебя, увидишь зачем.

Она испугалась:.

— Нет, Михал, не надо! Я ничего не хочу видеть! Опять будут какие-нибудь часики.

Я чуть не заплакал. Совсем моя Изольда в меня не верила. Я схватил ее за руку.

— Пойдем, говорю тебе, не пожалеешь. — И она пошла, как на казнь.

Мы просидели в машине, наверное, до рассвета. Кася плакала. Согласилась, что надо что-то менять и что здесь я все равно не буду учиться. Сказала: «В конце концов я стольким обязана Брэдли. Пусть и ему от меня…» — и уснула, склонив голову мне на плечо.

Я отворил дверцы, зажегся свет, и только тут я увидел, что я с Касей сделал… От нее осталась половина. Ничего удивительного, что теперь она сходит за четырнадцатилетнюю. Но под глазами и возле губ у нее тени, словно ей под сорок. Я отнес Касю домой. В кухне чад. Вода выкипела, картошка сгорела, кастрюля потрескалась. Отворил окно. Просидел до утра, пока молочник не загремел бутылками. И Кася проснулась.

— Михал, ты здесь?

— Спи, Кася, я здесь, — отвечаю. Но вообще-то меня уже не было.

Глава VIII

За долгое время своих скитаний Михал написал мне всего один раз, хотя я отправила ему, по крайней мере, десять писем, которые Франтишек со свойственной ему обязательностью, должно быть, всякий раз пересылал. В том единственном письме, полученном мною месяца три назад, он просил не принимать всерьез сообщений Франтишека, этот старый гриб, как новорожденный, видит все вверх ногами. Михал уверял меня, что счастлив и справляется с жизнью.

Но радость моя была недолгой. Через несколько дней ко мне явилась Ребекка, ей не терпелось узнать, известно ли мне, что мой Тристан «выпал из образа», в порыве ревности бросился на Изольду с ножом. Сообщив все это, она попросила налить ей коньяку и выпила за здоровье «нового Отелло, по ошибке родившегося Тристаном».

— Но откуда вы это взяли? Кто распускает такие чудовищные сплетни? — возмущалась я.

Ребекка многозначительно молчала.

Ее выдала Элен, по секрету она сообщила мне, что у Ребекки есть в Лондоне знакомая, большая поклонница таланта какого-то художника-югослава, приятеля Михала. Все сведения поступали от него.

На другой день, когда я в полном смятении размышляла, как мне быть, перед домом остановился мотоцикл — Роберт Стивенс напросился на чашку кофе. Разумеется, в разговоре мы не могли обойти Брэдли. С тех самых пор, как Фредди познакомил меня с Робертом, еще задолго до появления профессора в Пенсалосе, я была наслышана про школьные годы двух знаменитых мужей. Роберт с детства восхищался Джеймсом Брэдли и ненавидел его. Сочинения того и другого постоянно зачитывались в классе, с тем чтобы оттенить неточности и преувеличения в работе Роберта. Имя профессора невольно связывалось у меня с непогрешимостью.

Позднее, когда Михал поселился в Труро, на приемах у Брэдли я не раз наблюдала, с какой радостью автор черных романов ждал предстоящего скандала: как из отдельных взглядов, недомолвок, догадок пытался возвести строение, которое должно было рухнуть вместе с непогрешимым Джеймсом. После отъезда молодых в Лондон наш разговор в булочной был великим триумфом Стивенса. Я была задета за живое и с тех пор избегала «самого зловещего из всех баронов».

Стивенс похвалил кофе, отпил несколько глотков ликера и с довольным видом потер руки.

— Ну и как? — сказал он радостно. — Теперь вы убедились, кто был прав? Джимми уверял, что любовь на лондонских мостовых скоро зачахнет, что вся эта история не стоит выеденного яйца. А я говорил: заблуждаешься, почтенный старче! Секс немыслим без острых ощущений, ревности, борьбы… Настоящие Тристан и Изольда расстались именно потому, что в лесу Моруа они, как мопсы, изнывали от скуки. Лондон совсем не похож на Моруа даже для изгнанников, и я как в воду глядел. Кэтлин не бросила Михала, хотя он чуть было ее не зарезал и чудом не угодил в тюрьму за контрабанду с часами. Их роман действительно имеет большое и красивое будущее. — Стивенс оскалил свои искусственные зубы. — Вас это огорчает? Вы недовольны? Но все прекрасное растет как на дрожжах, попирая законы.

Он обвел взглядом мою комнату и уставился на набросок Руо «Снятие с креста», эта картина была, пожалуй, самой ценной из всех, что оставил мне Фредди.

— Крест? Пытки? — выкрикивал он. — Однако вы повесили эту картину на самом видном месте, вы любуетесь ею… Христос взбунтовался против фарисеев. Не правда ли? У него был роман с человечеством, и ему пришлось страдать. Этот мученический христианский роман продолжается уже две тысячи лет. И доброхоты воспевают его на все лады, не так ли?

Сравнение Михала с Христом, а Изольды с человечеством не показалось мне убедительным, мысль о бесконечности их страданий вселяла уныние. Но все же я была благодарна этому сплетнику за добрую весть, стало быть, Михал не лишился своей Каси. Контрабанда? Это звучало изысканней, чем кража, а главное, не кончилось тюрьмой. Мы еще немного поболтали о пустяках. Наконец, раздраженный моей тупой неподвижностью, Роберт поднялся с места.

— Все-таки романтичные женщины порой ведут себя очень странно, — прошипел он напоследок. — Вам следовало бы радоваться, что ваш сын на голову выше Тристана, который был изрядной размазней!

Не успела я прийти в себя, как ко мне пожаловал сам «король Марк». Он выглядел очень скверно, но держался более свободно, чем прежде. Его новый труд произвел сенсацию, и Брэдли был окружен всеобщим поклонением, как человек, достигший вершин. Он тоже знал о Михале больше, чем я. Я не спрашивала, откуда: мне было неловко, что я всегда все узнаю о сыне последней. Мимоходом профессор заметил, что декан из Ливерпуля встретил Михала в Лондоне и что у них был очень неприятный для него, Брэдли, разговор, но, впрочем, это неважно. Важно то, что Кэтлин стала манекенщицей, великий человек видел ее по телевизору в передаче, рекламирующей свитеры, и был очень огорчен тем, что она похудела. Я пыталась его утешить, сказав, что слишком яркое освещение дает иногда нежелательный эффект.

— Может быть, она больна, вам никто об этом не говорил? — продолжал тревожиться он.