Лиза Клейпас - С тобой навсегда

– С тобой, – сказала Мира, смеясь. – Не притворяйся, что ничего не замечаешь – ты знаешь, каков он был с остальными. Стены не настолько толстые.

– Мой бедный Рэнди, – тихонько засмеялась Розали и тут же закашлялась. – Он немного разворчался, но я уверена, он не хотел…

– Не оправдывай его. Просто поправляйся как можно скорее, а не то он всех замучит.

– Бедная Мира. – Розали посмотрела на подругу. – Ты похудела, мне это совсем не нравится. Ты все время заботишься об остальных, но я привезла тебя сюда не для этого.

Тебе нужно больше отдыхать. Ты сегодня ела?

– Через месяц-два начнется сезон балов, и тогда я снова приду в нормальное состояние.

– Пожалуйста, не шути на эту тему. В следующем месяце мы начнем приглашать гостей и давать визиты, поэтому я не хочу, чтобы у тебя был уставший и утомленный вид. Ты выглядишь так, будто тоскуешь о ком-то'.

– Тоскую? – переспросила Мира, нервным жестом Отбрасывая волосы со лба. – О ком? Об Эдварде Онслоу?

– Жаль, что не он объект твоей тревоги. Это было бы проблемой, которую можно было очень просто решить.

– Я не тоскую ни о ком, – резковато ответила Мира.

– Но я же вижу, что тебя что-то беспокоит.

– Меня беспокоит все то же, что беспокоило все последние недели. – Мира села в ногах Розали и устремила блуждающий взгляд на бархатный полог, не обращая внимания на позолоченную кисточку, которая задела ее за переносицу. – Скоро начнется сезон, и в конце концов я приду к выводу, что сыграла все роли, – говорила она тихо, прикрыв глаза. – Ни одна из них не удалась мне особенно хорошо… Я все больше и больше живу самообманом, пока не придет время, когда я почувствую, что все, что делаю, мне не по душе. Мне это больше не кажется привлекательным. Где и когда я найду свое место?

– Но ты уже нашла свое место, – с тревогой сказала Розали. – Оно здесь.

– Мне здесь рады. Но это ваш дом и ваша семья.

– В один прекрасный день у тебя будет свой дом и своя семья, – убеждала ее Розали.

Мира грустно улыбнулась и, открыв глаза, увидела, что Розали улыбается.

– Ты действительно думаешь, что замужество все решит? – спросила она. – Мне так не кажется. Это будет лишь моя новая роль. Боюсь, что я не справлюсь с ней.., но больше мне ничего не остается.

Брак – это просто церемония.., и хотя предполагается, что он должен соединить двух людей вечным союзом, Мира знала, что ни один ритуал, ни одна на свете церемония не сможет защитить от преследующего ее чувства потерянности и отчужденности. Замужество ничего не изменит, не переменит ее внутреннюю убежденность, что она не годится для любого размеренного уклада жизни.

– Я не понимаю твоего упрямства, – недоуменно сказала Розали. – Ты не играешь роль, ты живешь своей собственной жизнью.

– – Я уже жила несколькими жизнями, а мне всегда хотелось лишь одной. – Она устало провела рукой по лбу. – О, какой старой, какой умудренной жизнью я чувствую себя рядом с семнадцати-восемнадцатилетними девочками. Они ничего не знают об этом мире, но зато им известно свое место в нем. Они уже знают, кто они, и точно знают, что им полагается делать. Им известны все правила… Я им завидую.

– Я не думаю, что ты можешь применить к себе общепринятые стандарты.

– Но все остальные будут оценивать меня именно по этим общепринятым стандартам. Неужели ты не понимаешь?

Все это не правильно – не правильно делать вид, будто я принадлежу к вашему кругу, не правильно, что я пробираюсь через черный ход и занимаю место рядом с кем-то, кому принадлежит все это по праву рождения. Неужели нельзя найти подходящее занятие для меня? Где-нибудь в безопасном, тихом месте, где никто не будет обращать на меня внимание.

– Там ты не будешь счастливее, – не сдавалась Розали. – Но если то, что ты говоришь, правда и у тебя действительно нет своего места, значит, ты вполне можешь реализовать то, что я тебе предлагаю – ты подходишь для того, чтобы выйти замуж за барона, равно как и за пекаря.

– Нет ли здесь небольшого преувеличения?

– Ты не обычный человек. У тебя свои правила, свой образ мыслей и чувств. Ты гораздо лучше тех девочек, которым завидуешь, гораздо более интересна и достойна любви, чем они. Ты… – Розали замолчала и беспомощно посмотрела на нее. – Ты Мирей Жермен.., в тебе много всего… В Тебе есть все, и тут ничего не поделаешь.

Мира долго молчала, вновь и вновь обдумывая сказанное. С врожденной практичностью, выработанной многими поколениями француженок, она начала осознавать всю бесполезность сожалений о том, чему не суждено произойти.

Она это она, и, как заметила Розали, ничего нельзя изменить. Не лучше ли извлекать пользу из сложившейся ситуации? И есть ли другой, реальный выход?

– Да, это так, – сказала она с усталой улыбкой, – я Мирей Жермен… Бывает и хуже, правда?

– Ты следуешь требованию Джулианы, – сказал Алек, поднимая голову от письменного стола.

Поправляя галстук, Карр вошел в кабинет Алека. Обстановка кабинета была по-спартански простой, выдержанной со спокойной симметрией, свойственной египетскому стилю. Широкий стол красного дерева стоял между двумя окнами. Алек проводил здесь много часов за работой как над своими архитектурными проектами, так и над финансовыми документами семьи. Он принял на себя эти обязанности в восемнадцать лет и полностью контролировал все вопросы, касавшиеся поместий Фолкнеров и их собственности.

– Она твоя мать, – резонно заметил Карр, склоняясь над столом Алека и заискивающе улыбаясь. – Она хочет видеть тебя… Когда ты приезжал последний раз? Три месяца назад?

– Два.

– Когда бы это ни было, она недовольна. Она сказала, что ты выглядишь бледным и худым…

– Когда ты перестанешь служить посыльным моей матери за карманные деньги? – разозлился Алек. – Неужели нельзя найти ничего лучше, чем…

– Подумай как следует. Тебе надо поправить здоровье, набрать прежний вес и вернуть нормальный цвет лица.

– Когда я захочу, чтобы мне поставили диагноз, я позову врача.

Алек знал, что выглядел нездоровым во время последней поездки в имение Фолкнеров. Несколько недель беспрерывной пьянки не могли пройти бесследно. После тяжелого разговора с Мирой во время катания на санях он исчез из Лондона на целый месяц, стараясь утопить в вине воспоминания и тоску о ней. Он проводил ночи за игорным столом в Бруксе, отправляясь спать с первыми лучами утреннего солнца и вставая поздно днем. Но как бы он ни уставал, в снах его преследовали видения, которые он старался прогнать. Его лицо приобрело нездоровую бледность, под глазами появились темные круги, взгляд стал мрачным, а губы плотно сжатыми.