Джил Грегори - Долго и счастливо

– Мы должны поговорить, – заговорил граф, пытаясь вспомнить, почему так разозлился.

– Могу ли я вас остановить?

– Даже не пытайтесь. С каких это пор вы считаете необходимым вмешиваться в мои семейные дела? Долгами Джереда должен заниматься я, а не вы. Если вы не понимаете всего неприличия вашего поступка…

– О, так мы говорим о приличиях, милорд? Но разве не вы навязали служанке роль вашей невесты, и это для того, чтобы леди, которую вы любите, прибежала к вам, словно покорная собачонка? И где же тут приличия, милорд?

– Перестаньте называть меня милордом.

– Почему? Разве вы обращаетесь со мной как с равной? Впрочем, вы никого не удостаиваете таким обращением, даже членов своей собственной семьи. Они все вас боятся. Как вы могли ожидать, что Джеред придет к вам добровольно, если у него были все основания полагать, что вы будете с ним резким и сурово накажете его? Ваша строгость делает его несчастным. А Доринда так ждет, чтобы вы обратили на нее внимание, но…

– Довольно!

Лицо графа стало белым, гримаса боли исказила его черты. В глазах застыло невыносимое страдание.

Камилла ахнула и поднесла дрожащие руки к горлу. Что она сказала? Как могла причинить ему такую боль? Филип резко повернулся и подошел к окну. Долгое мгновение Камилла смотрела на него в потрясенном молчании.

– Простите меня, – сдавленным голосом произнесла она и, подойдя к нему, сжала его руку. – Ох, Филип, пожалуйста, простите. Это неправда, все не так, ваша семья вас любит – они все вас ужасно любят. Вы не должны обращать на меня внимания, я всегда говорю не то, что надо, любой вам подтвердит…

– Вы сказали правду. Никогда не извиняйтесь за правду, Камилла. – Его голос звучал ровно и невероятно спокойно. Но пальцы, которые она держала в своей руке, слегка дрожали.

– Это только часть правды. То, что они вас любят, тоже правда. Семейные отношения очень сложны. Чувства не всегда понятны. Любовь, ненависть, страх, уважение, нежность. Все это может существовать одновременно. Филип, я знаю, как сильно вы всех их любите, и они тоже это знают.

Камилла почувствовала, что плачет. Из жалости не к себе, а к нему. Она никогда и никому не причиняла боли, а сейчас заставила глубоко страдать человека, который был к ней добрее, чем кто-либо за все время после смерти ее родителей. Человека, который всегда обращался с ней, как с леди, который привел ее в дом, доверился ей и на время сделал членом своей семьи. Она не могла перенести жестокости собственной вспышки.

Граф вдруг обернулся и посмотрел ей в глаза.

– Почему вы плачете? – Теперь его голос звучал хрипло.

– Я… я сделала вам больно.

– Камилла, не плачьте. Не надо из-за меня плакать. Я заслужил все то, о чем вы говорили.

– Нет, не заслужили, – прошептала она. Импульсивно она протянула руку и прикоснулась к его лицу, к этому худощавому, красивому лицу, в надежде хоть как-то смягчить горечь в его глазах. – Я вспылила… и все преувеличила…

– Одна из черт, которая мне в вас больше всего нравится, – вы всегда говорите правду. Не пытайтесь сгладить впечатление, детка. Я всем порчу жизнь и очень хорошо это понимаю.

Филип хотел ущипнуть ее за щеку, чтобы придать своим словам шутливый оттенок. Готов был поклясться, что именно это он и собирался сделать. Но вместо щипка он ласково провел по щеке пальцем. И мгновенно ощутил, как по телу Камиллы пробежала дрожь.

Что-то в нем дрогнуло в ответ, и граф почувствовал знакомое томление. Он посмотрел в ее лицо, отражавшее самые разные чувства: удивление, нежность, нетерпение, сострадание. И внезапно, не задумываясь, привлек ее к себе.

Не успев ничего понять, он уже ласкал ее, черпая силу в женской нежности ее тела, успокаиваясь от прикосновения ее пахнущих розами волос к своей щеке.

– Камилла, Камилла. – Он удивился: один звук ее имени приносил ему исцеление.

– Все в порядке, Филип. – Она прижалась к нему, полная желания ободрить его, загладить свои резкие слова. – Джеред, Доринда, Джеймс – с ними все в порядке.

– Я пытался задавить в них это проклятое сумасбродство и склонность к необузданным поступкам, но мне это не удалось. – Зачем он ей все это рассказывает? И что еще более странно, он не мог остановиться. – Я лишь заставил их ненавидеть меня. – Граф застонал, ему нелегко давалось признание собственного провала.

– Они не испытывают к вам ненависти. – Камилла откинулась назад в кольце его рук и улыбнулась ему завораживающей улыбкой, шедшей прямо из глубины ее души. – Что бы вы ни сделали, я знаю, что у вас были на то причины. Я… мне не следовало вмешиваться.

Она выглядела такой милой, такой встревоженной и грустной, ее грудь так невинно прикасалась к его, что он вдруг ощутил непреодолимое желание поцеловать девушку. Вот и говори о присущем Одли сумасбродстве! Изо всех сил стараясь подавить в себе это преступное желание, которое шло вразрез с их договоренностью, Филип медленно отпустил Камиллу, сделал шаг назад и глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя.

– Я обещал вам прогулку по парку, Камилла. Идите за своим капором и поедем.

Она несколько мгновений смотрела на него долгим, испытующим взглядом, затем, не говоря ни слова, кивнула. На этот раз вопреки обыкновению она повиновалась беспрекословно.

Когда Камилла вышла из библиотеки, Филип в отчаянии запустил пальцы в волосы и уставился невидящими глазами на массивные книжные полки вдоль обшитых панелями стен. В его библиотеке были тысячи томов по истории, романы, поэтические сборники и философские эссе, все они содержали в себе мудрость и знания многих веков. И все же, стоя перед ними, он напрасно пытался понять свое собственное поведение. Что-то в Камилле Брент было такое, что нарушало все его планы. На нее он не мог сердиться. С ней ему хотелось говорить и думать о том, о чем он ни с кем не говорил, – о горестных событиях последних лет, которые он похоронил внутри себя, стараясь изо всех сил быть сильным ради своей семьи.

Может быть, причина в том, что она посторонний человек, и он мог, не опасаясь, открыться ей? Ему никогда не пришло бы в голову признаться Бриттани в собственной слабости. Внезапно Филип понял, что никогда ни о чем серьезном не разговаривал с Бриттани. Она никогда не проявляла ни малейшего интереса к его семье. Филип задумался. Как бы она прореагировала на проблемы Джереда? Сразу же пришла бы к нему и все рассказала во избежание скандала, решил он. Но с другой стороны, Джеред не доверился бы Бриттани. Она внушала ему слишком большую робость.

А вот в Камилле нет ничего пугающего. Милая, честная девушка, она слишком близко все принимает к сердцу, и поэтому к ней испытываешь доверие. Слишком прямодушная, да. Несколько эксцентричная. Он ухмыльнулся, вспомнив, как она пряталась в шкафу у Доринды, как чихала, стоя с котенком в руках. И как лежала в грязи после того, как Мармеладка перебросила ее через ограду. И как ангельски пела в Мэрроуинг-Холле. Она была возмутительна, восхитительна и необычайно рассудительна в одно и то же время. Но возможно, именно поэтому всем вокруг – даже Шарлотте, которая обладала особым чутьем на неискренность, – было с ней так чертовски легко.