Мэгги Дэвис - Аметистовый венец

Услышав тихий свист, он вздрогнул.

– Ну и осел же ты, Инер, – шепнул хриплый голос. – Едва не свалился мне прямо на голову.

– Сенред! – Скосив глаза, Инер поискал своего приятели в тенистых зарослях.

До них все еще доносились крики их преследователей.

– Ну и свалял же я дурака, отправился вместе с тобой из Винчестера в эти забытые богом места. Эта деревенщина безнадежна! Нас закидывают гнилыми овощами, осыпают насмешками, того и гляди проломят головы – вот и вся награда за наши труды. – Он испустил глубокий вздох. – Какого черта тебе взбрело в голову петь эту проклятую песню о том, что матерь божья не была девственницей? Да еще в такое время. Ты что, забыл, что сейчас Рождество?

Теперь Тьерри хорошо видел своего приятеля в его модных сапогах и поношенном плаще поверх пестрой шутовской одежды.

Они приземлились посреди канавы, где плескалась неглубокая лужа ледяной воды. Тьерри осторожно приподнял задницу и лишний раз убедился в том, что она насквозь мокрая. Он тихо выругался.

– Песня была просто препохабная, неудивительно, что эти мужланы готовы были пристукнуть нас на месте. Но они еще успеют это сделать, если, конечно, поймают. – Он огляделся кругом. – Пожалуй, лучше отсидеться здесь до темноты. Ну скажи, где во всем христианском мире ты слышал такую препаскудную песню? Постарайся ее забыть – и как можно скорее.

Сенред тихо рассмеялся:

– Как я могу ее забыть, если она моего собственного сочинения, а сочинил я ее вчера прямо на дороге.

Молодой школяр изумленно уставился на него.

– Клянусь распятым Христом, я тебе не верю. Эта песня, из-за которой все жители Вустон-Кросса кинулись за нами с самыми кровожадными намерениями, твоя собственная? А эта строфа о девственницах, которые, валяясь и катаясь в сене, умудряются сохранить свою девственность даже после родов?

Сенред взглянул на него лукаво поблескивающими глазами.

– Такое, как известно, случается.

– Но как ты можешь сочинять такую похабщину? – сплюнул де Инер. – Это же самое настоящее богохульство. Эта песня… просто нехристианская.

– Может быть, и нехристианская, зато развеселая. К тому же я совсем не христианин в том духе, какой ты вкладываешь в это слово. – Сенред криво усмехнулся. – Во всяком случае, слушали меня внимательно, слово боялись проронить.

Де Инер соскользнул на спине вниз, на дно канавы, и посмотрел на него с видимым изумлением.

– Ты просто чокнутый, Сенред. И помешательство у тебя очень странное: оно как будто притягивает к тебе всякие беды, одну хуже другой. Никогда не забуду, что ты выделывал перед королем Генрихом. Конечно, можно только удивляться твоей дерзости, но в тот день мы чуть было не отправились на тот свет.

Некоторое время он с озадаченным видом молча смотрел на Сенреда.

– Господи, может быть, этого ты как раз и добиваешься? Чтобы воющая толпа вилланов превратила тебя в кровавое месиво?

Сенред пожал плечами:

– Ты слишком впечатлительный человек, де Инер. И к тому же беспокоишься по всяким пустякам.

– Ничего себе пустяки! Нет, выслушай меня хоть раз. – Тьерри приблизился и заглянул ему в лицо. – Неужели этого ты и добиваешься, Сенред? Смерти? – серьезно сказал он. – Именно в этом, похоже, заключается причина твоей неуравновешенности, а не в безумии, как предполагают некоторые.

Сенред все еще улыбался.

– Скажи мне, друг, почему все так яростно цепляются за это жалкое существование? Тем более что все, что мы любим, может быть отнято у нас в одно мгновение, и мы даже ничего не сможем поделать.

– Сенред…

– Ну уж если ты задал вопрос, не прячься в кусты, добивайся ответа. – Помолчав, он пожал плечами. – Конечно, ты прав: во всех моих выходках, кажущихся тебе безумными, виноват таящийся во мне демон. Твоей вины тут ни малейшей нет. Может быть, нам стоит разделиться? – предложил Сенред. – Я уж как-нибудь сам доберусь до Уэльса. Какое у меня право подвергать тебя лишней опасности?

Тьерри нетерпеливо отмахнулся:

– Нет, я пойду с тобой. Кому, как не мне, распоряжаться своей жизнью? Может быть, ты и впрямь чокнутый, но я не знаю ни одного человека, в обществе которого чувствовал бы себя так хорошо и свободно. К тому же знаю, как нестерпимо гложущее тебя тайное горе. Я знаю, как тяжело ты переносишь разлуку с ним.

– Разлуку с ним? – Сенред склонил на край канавы свою светловолосую голову и закрыл глаза. – Ты имеешь в виду Пьера Абеляра?

Разъяренные вопли вилланов Вустен-Кросса все приближались, и они замолчали. Чей-то зычный повелительный голос потребовал немедленно привести собак.

– Ты слышал, они хотят напустить на нас собак? – Встревоженный Тьерри быстро поднялся на колени.

– Погоди. – Сенред, протянув руку, удержал его. – У простолюдинов не бывает охотничьих собак, только дворняги. Они просто хотят взять нас на испуг. Только мы выскочим из укрытия, тут-то они нас и схватят: попались, голубчики!

Тьерри со вздохом опустился наземь. Оба внимательно прислушивались. Их преследователи, судя по крикам и шуму, уже переходили на другое поле.

– Неужели тебе ни чуточки не страшно? – спросил Тьерри.

Сенред только мотнул головой.

– Я все время думаю об Уэльсе, де Инер. И долгий ли еще нам предстоит путь?

– Еще очень, очень долгий. – Тьерри вздохнул. – А я, честно сказать, надеялся, что нам удастся тут перекусить. Эта бродячая жизнь доводит до полного истощения. От меня и так уже остались только кожа да кости. Я человек бедный, привык к полуголодной жизни, но и у меня уже не хватает никаких сил… Кстати, моя задница до сих пор мокрая. В этой проклятой канаве вода, видно, всегда вода. До захода солнца мы тут совсем замерзнем.

– Валлийские барды – просто непревзойденные певцы, – сказал Сенред, погруженный в свои мысли. – И поют не только они одни – вся страна поет, как птицы на ранней заре.

Тьерри снова тяжело вздохнул. Вид у него был мрачный и недовольный.

– Скажи, какая может быть мне радость от валлийской поэзии, если я даже не понимаю их варварского языка?

– Постыдился бы говорить такое, де Инер. Настоящее искусство, как ты хорошо знаешь, понятно всем. – Зажмурив глаза, Сенред замолк.

– Но только не поэзия.

Я семилетний олень,Ветром гонимый по мируВ бескрайнем разливе воды.Я нисхожу, как роса, весь в слезах.Словно сокол, взлетаю в свой дом на скале.Красивейший яСреди самых красивых цветов.Я и дуб, и его низвергающаяГромовая стрела.

Тьерри смотрел на него широко открытыми глазами.

– Матерь божья, что это за бред?

– Валлийская поэзия. Увы, она много теряет при переводе. А как тебе нравится вот такое?